Asche zu Asche

Как легко жить в этом мире. Один крошечный порез, лучше всего на запястье – и судья видит, виновен ли стоящий перед ним человек. Кровь белая, жемчужная, текущая легко, как вода, переливающаяся на свету – у людей, чьё самое тяжёлое преступление – перейти пустую дорогу на красный свет. Кровь светло-серая, мерцающая, как осенние облака – у людей, возможно, лгущих окружающим немного больше, чем надо, мудрящих с налогами и не оплачивающих автомобильные штрафы Кровь тёмно-серая, графитовая, тягучая, тускло поблёскивающая на свету, словно карандашный грифель – у тех, кто причинил другому боль и почувствовал от этого наслаждение, кто хоть раз поднял руку и пролил кровь. Кровь чёрная, непроглядная, густая настолько, что непонятно, как она вообще течёт по венам, без малейшего блеска – напротив, будто поглощающая свет, – у людей, которые отняли чью-то невинную жизнь. Кейго суёт залитую кровью руку под кран, открывает на полную мощь холодную воду и хмыкает, когда прозрачные струи смешиваются с жемчужно-белыми потёками и переливчатым ручейком уносятся в водосток. Их преподаватель судебной анатомии в университете был человеком высокопарным, питающим страсть к красивым выражениям, не всегда точно передающим истинную суть вещей, зато его лекции запоминались на всю жизнь. Университет он закончил два года назад, судебную анатомию сдал и того дольше, а память сразу же подкинула нужные строки, стоило только увидеть собственную кровь. Меньше надо изображать из себя шеф-повара и пытаться нарезать огурец как те парни из телевизора. Вот и поплатился – лезвием по пальцу. Кейго на пробу сгибает палец и морщится. – Вот же чёрт, – бормочет он, выключая кран и свободной рукой пытаясь достать из крохотного ящичка под раковиной пластырь и перекись. Вода течь перестаёт, зато кровь – нет, пачкая белые стенки раковины жемчужными каплями. Кейго зубами откручивает крышку с флакончика и капает на порез перекисью. Порез шипит. Кейго тоже. – Что за стоны? – слышится у него за спиной. – Тойя! – обрадованно восклицает Кейго, поворачивая голову. Его парень стоит в дверях, привалившись плечом к стене, и, приподняв брови, разглядывает устроенный им беспорядок. – Поможешь? – Конечно, – усмехается Тойя, небрежно сбрасывая рюкзак прямо на пол и подходя к нему. Тонкие бледные пальцы ловко раскрывают упаковку с лейкопластырем, стирают ватным шариком пену и кровь, осторожно заматывают раненый палец. Кейго прижимается лбом к тёплому плечу и ласково жмурится. Они не виделись с утра, и он уже успел соскучиться. Тойя подносит его руку к губам и целует запястье – прямо там, где переплетаются серебристо-голубые венки, немного сюрреалистично проступающие на фоне загорелой кожи. – Моя кровь должна быть чернее самой тёмной ночи, – говорит он. – Почему же? – хмыкает Кейго. – Я живу во грехе с самим ангелом. Страшнее преступления нет. Кейго смеётся. Шутки Тойи по поводу цвета его крови так же неизменны, как и прогноз погоды по утрам. – Да ладно тебе, – шепчет он, становясь на цыпочки и касаясь губами ключиц в широком вырезе футболки. Ведёт ими выше, едва касаясь кожи, прихватывает губами пульсирующую жилку. – Разве ангел может вести себя так? Тойя приподнимает его подбородок. – Если его развратил демон. Кейго блестит глазами и обнимает его за шею. – Видимо, развратил недостаточно. ...Ночью он лежит рядом с крепко спящим Тойей и ласково гладит кончиком пальца его тонкое запястье, выпростанное из-под одеяла. В свете луны его белая кожа кажется совсем молочной, отливающей каким-то потусторонним сумрачным цветом, и венки на запястье отчего-то под лунным лучом не переливаются серебром, как у самого Кейго, а становятся тонкими, тёмно-синими линиями. Интересно, а какая и впрямь у него кровь? Её цвет Кейго никогда не видел. Вряд ли такая же белая, как у него самого, Тойя не самый законопослушный человек на планете, благо что заканчивал юридическую академию. Мелочь тут, мелочь там... Наверное, кровь у него жемчужно-серая, словно ртуть – поэтому он такой бледный. Кейго уже привык, что чем темнее кровь, тем светлее кожа. Иррационально, но таков их мир. Пальцы обводят хрупкие выпуклые косточки. Кейго тянется вперёд и едва ощутимо целует их. Тойя вздыхает во сне. Кейго улыбается, подлезает к нему ещё ближе и, чувствуя тёплое дыхание в волосах, закрывает глаза.

* * *

– Твою ж ма-а-ать. Тойя строит обиженную рожицу и суёт палец в рот. Кейго хихикает, протягивая ему платок. – Как это мило, что и ты решил со мной за компанию. Держи. – Шпашибо, – невнятно выговаривает Тойя, обматывая палец платком. – Заклеить тебе? – Кейго встаёт, чтобы добраться до аптечки, но Тойя останавливает его взмахом здоровой руки. – Не стоит, – он зачем-то проводит лезвием ножа по платку и откладывает нож в сторону. – Порез пустяковый, я справлюсь сам. Кажется, – Тойя показательно причмокивает, как настоящий гурман поднимая глаза к потолку, и Кейго снова хихикает, – даже крови нет. – Это ты по вкусу понял? – А как же. Подвинься, ангел, я здесь не пролезу. Кейго честно отодвигает стул как можно дальше, Тойя протискивается рядом с ним, явно нарочито потеревшись задницей о его бок. Кейго стоит больших трудов не обхватить его за пояс и не усадить себе на колени. Пусть сначала хотя бы палец заклеит, что ли. Он косится непонимающе на лежащий на столе нож, пожимает плечами и возвращается к своим документам.

* * *

– А платок, который я вчера тебе дал? Тойя поднимает на него извиняющиеся глаза. – Прости. Я сунул его в карман, где лежала ручка, и эта сволочь протекла. Карман не сильно пострадал, но вот платок отстирать у меня не получилось. Кейго машет рукой. – Забей. Возьму новый. – Правда прости. – Говорю же, забей, – Кейго проходит мимо и походя чмокает его в нос. – Платков у меня более чем достаточно, просто я не хотел распаковывать новый, пока в ходу ещё был старый, а раз старого нет, можно не жадничать. Тойя отлавливает его за плечо и прижимает к себе. – Я всё равно куплю тебе новый, – обещает он, тычась носом в мягкие волосы на виске. Кейго улыбается, обнимая его. ...платок он и впрямь находит в мусорном ведре, на самом дне – отыскивает, когда лезет искать выкинутую вместо яблочного огрызка ложку. Белая ткань то там, то здесь покрыта печально знакомыми густо-чёрными пятнами – Кейго то и дело находит их то на рубашке, то на куртке, то на халате Тойи, обожающего писать чернильными ручками не самого благонадёжного качества. Кейго нежно – не может сдержаться – усмехается и идёт к раковине мыть ложку.

* * *

Светло-серый, серебряный, тёмно-серый, тускло-серый, платиновый, никелевый, угольный, стальной, оловянный, каменный, железно-серый, базальтово-серый, антрацитово-серый, чёрно-серый... У Кейго ум за разум уже заходит от разнообразия всех этих оттенков. Таблица плывёт перед глазами, смешивая их все в один-единственный серый цвет. «Как легко жить в этом мире», говорил незабвенный преподаватель по судебной анатомии. Не очень легко, когда ты адвокат, и для каждого оттенка крови существуют свои нюансы для уголовных и административных сроков. И знать и различать эти оттенки следует наизусть, не будет же адвокат каждый раз прикладывать к запястью своего клиента палитру и сверять, с каким цветом есть совпадение. Кейго с усталым стоном утыкается лбом в таблицу цветов и закрывает глаза. Под веками приятно темнеет, и даже звуки, доносящиеся с улицы через открытое окно, будто становятся тише. Темнота. Чернота. Чёрная кровь. Кейго задумчиво поджимает губы. У него очень богатая практика, несмотря на юный возраст, но темнее – он приоткрывает один глаз, подглядывая в таблицу, – темнее антрацитово-серой крови он не видел ни у одного преступника. А антрацитовый даже рядом с чёрным не стоял... Вот она – таблица, всё видно наглядно. Интересно, есть ли вообще люди с чёрной кровью, если даже в архивных делах чёрная кровь, тот самый оттенок #000000, не фигурировала на его памяти ни разу? И что же нужно сделать, чтобы кровь почернела?

* * *

Он приходит домой раньше Тойи, забрасывает портфель с опостылевшими за день документами на диван, хмуро сверлит взглядом холодильник и решает заказать еду на вынос. Курьер приезжает через час. Кейго честно терпит ещё час, не желая есть в одиночестве, но Тойя не берёт телефон и был онлайн в последний раз в обед, а Кейго пообедать как раз не успел, погрузившись в дела – так что, проиграв битву с голодом, он опустошает свои коробочки и закутывает в фольгу порцию Тойи – мало ли, вдруг он скоро придёт, и еда не успеет остыть. Еда остывает. Кейго, наоборот, распаляется, в тревоге кружа по гостиной и поминутно проверяя, нет ли сообщения, оповещающего, что вызываемый в сто сорок пятый раз абонент соизволил появиться в сети. Он засыпает на диване под утро, зажав в кулаке по-прежнему молчащий телефон. Утром тревога становится нестерпимой. Кейго отпрашивается с работы – всё равно он не сможет толком работать, будет дёргаться ежеминутно, – и начинает обзванивать их общих друзей. Коллег. Семью. Кого угодно, кто мог бы знать, где же Тойя. Но даже Фуюми не знает, где её старший брат. – Я разговаривала с ним в последний раз вчера, незадолго до обеда, – обеспокоенно звенит её голос в трубке. – Всё было в порядке. Кейго знает. Кейго тоже с ним тогда разговаривал. Контакты в телефоне постепенно подходят к концу. Из друзей Тойи необзвоненным остаётся только Шигараки – точнее, недозвоненным, потому что и он трубку брать явно не собирается. Но Тойя дружит с ним ближе всех, Шигараки знаком с ним втрое дольше, чем Кейго, и может знать что-то о его исчезновении – или хотя бы кого-то, кто мог дать наконец информацию. Так что Кейго с ногами забирается на диван, обхватывает руками колени и упрямо продолжает звонить. ...Он так привыкает к монотонному отсчёту – десять гудков, сброс, набор номера, десять гудков, сброс, набор номера – что когда звонков, наверное, тридцать спустя после девятого гудка раздаётся сухое «Ну», он машинально считает «десять», сбрасывает звонок, моргает и замирает на месте. До убаюканного повторяющимися действиями сознания не сразу доходит, что не так, а потом Кейго, подскочив едва ли не до потолка и пробормотав несколько любимых ругательств Тойи, трясущимся руками нажимает на иконку с зелёной трубкой. Шигараки отвечает сразу. – Да, говори, – цедит он в трубку. По его голосу никогда нельзя понять, он раздражён, спокоен или радуется. – Ты, – голос у Кейго уходит в писк и садится. Он откашливается, крепче сжимая телефон. – Ты знаешь, где Тойя? Он со вчерашнего дня не выходит на связь. Шигараки молчит. Затем отвечает: – Знаю. И три пропущенных удара сердца спустя добавляет: – Приезжай в «Лигу».

* * *

«Лигой» зовётся старенький бар, доставшийся Шигараки в наследство от приёмного отца. Обычно в нём полно народу, несмотря на скудное меню и откровенное пренебрежение санитарными нормами. Но сегодня «Лига» закрыта. Окна темны, лишь в одном из них тускло мигает крошечное пятнышко света. Кейго не успевает постучать – дверь распахивается, едва он заносит руку, и на пороге появляется Тога. Всегда румяная, весёлая и улыбающаяся (временами – не всегда понятно над чем), сейчас она выглядит бледной и усталой. Кейго впервые может дать ей её двадцать лет – обычно она смотрится едва ли на пятнадцать. – Пойдём, – кивает она, пропуская неизменное раньше приветствие. Кейго кусает губу и шагает внутрь. ...Тога приводит его в подвальчик, расположившийся под главным залом. Кейго и в самой «Лиге» бывал раза три, не больше, о существовании подвальчика он не знал и вовсе. Тут на удивление чисто – и прохладно. Судя по мерному гулу, работает сразу несколько кондиционеров. Стены тут светлые, кафельные, не деревянные, как наверху, пол покрыт светлой же плиткой. В комнате светлее, чем даже днём – все шесть мощных световых панелей в потолке сияют в полную мощность. Больше всего подвал смахивает на операционную, тем более что в воздухе остро пахнет антисептиком, и у Кейго подводит живот. Возле ширмы, отгородившей крайнюю часть комнаты, кто на стульях, кто на брошенных на пол пледах, сидит весь состав «Лиги» – Шигараки, Курогири, Твайс, Спиннер и Компресс. Кейго бегает взглядом с одного знакомого лица на другое. Из всех здесь собравшихся он знает настоящие имена лишь Твайса и Тоги. У Тойи, как у почётного члена «Лиги», тоже, кстати, есть кличка, внезапно вспоминает он. Даби. Живот снова сводит. Тога обгоняет его и, подойдя к друзьям, устало опускается на один из пледов, поближе к Твайсу. Кейго замирает на месте, глядя на ширму. До него внезапно доходит. – Тойя, – сдавленно выдыхает он. Утверждение, а не вопрос. Шигараки молча кивает и делает жест рукой, будто разрешая Кейго подойти и посмотреть. Кейго плевать на разрешение, он подлетает к ширме, едва не наступив Спиннеру на руку, рывком отодвигает ткань в сторону и не падает лишь потому, что его придерживает подошедший со спины сердобольный Твайс. Тойя лежит на кровати. Бледная, почти серая кожа, влажные чёрные прядки прилипли ко лбу, глаза беспокойно мечутся под закрытыми веками, окружёнными огромными тёмными синяками. Кейго даже не сразу понимает, что это просто синяки, а не настоящие фингалы. Губы приоткрыты, из них вырывается прерывистое дыхание. Из руки, безвольно лежащей на одеяле, торчит едва ли не десяток иголок и проводов. Мерно попискивает монитор, отображающий кривую пульса. Вразнобой капают растворы в системах. Из-под одеяла выглядывает край бинта. Кейго осторожно приспускает одеяло. Тугая повязка плотно обтягивает всю верхнюю часть тела Тойи, от ключиц до рёбер. Наверное, повязка старая, потому что проступившая сквозь бинты кровь засохла и почернела. Кровь?.. – Что... с ним?.. – выдавливает Кейго. Он не узнаёт собственный голос. – На нас вчера напало три отморозка, когда мы выходили из бара, – отвечает у него над ухом Твайс. – Нас было больше, но один из этих мудаков сильно порезал Даби. В больницу... – он отчего-то мнётся. – В общем, мы его заштопали сами. Рана уже не опасна, но он потерял очень много крови и поэтому до сих пор не приходит в себя. Мы льём ему, сколько можем, но кровь заменить этим всем нельзя. – Так отвезите его в больницу, – Кейго рывком разворачивается, выбираясь из держащих его рук Твайса. – Зачем вы держите его здесь, если не можете помочь? Шигараки разлепляет губы. – В больницу нельзя. И это не обсуждается, – добавляет он, глядя, как Кейго раскрывает рот. Кейго гневно раздувает ноздри. – Тогда перелейте ему кровь, – он кидает отчаянный взгляд на бессознательного Тойю из-за плеча. Бледный, такой бледный. Даже тела в судебном морге были румянее, чем он. Сколько же литров он потерял? – Он потерял много крови, ему нужно переливание. Неужели вы не додумались? Шигараки ошпаривает его взглядом. – Додумались, – сухо говорит он. – Но перелить кровь не можем тоже. Кейго ничего не понимает. Он хочет схватить Тойю в охапку и пешком мчаться к ближайшей больнице. Наверное, это видно по его лицу, потому что руки Твайса снова ложатся на его плечи. – Почему? – сквозь зубы произносит он. У Шигараки странно искривляются губы. – Нет нужной крови. Кейго моргает. Такого ответа он точно не ожидал. Он снова смотрит на пакеты и флакончики, содержимое которых вливается Тойе в вены. Неужели они смогли достать всё это и не сумели раздобыть пакетик крови? – Что за чушь. Возьмите тогда мою, – он дёргает рукав куртки вверх, обнажая предплечье. Вены серебрятся в ярком свете ламп. У Шигараки вырывается смешок. Кейго чувствует, как перед глазами снова темнеет. – Ничего смешного, – цедит он. – У нас одна группа крови, перелейте ему мою, она поможет! – Не поможет, – Шигараки тоже смотрит на Тойю. В ярко-алых глазах едва заметной тенью мелькает боль, и гнев Кейго понемногу утихает. Они тоже страдают – все, кто здесь. – И моя не поможет тоже, хотя и у нас одна группа. Ты знаешь правила переливания? Строчки встают перед глазами. Кейго дёргает плечом. – Кровь должна быть совместима по группе, резус-фактору, биологической пробе и цветовой палитре. Цвет крови донора и крови реципиента должны находиться в пределах одной цветовой группы, иначе неизбежно отторжение и немедленная иммунная реакция. – Теперь понимаешь? Кейго качает головой. – Нет. Шигараки цокает языком и поднимается на ноги. – Томура, – вскидывается Спиннер. Компресс хмурится. Шигараки игнорирует их беспокойство. Он подходит к кровати, берёт с тумбочки у изголовья длинную белую упаковку, разрывает её – на кровать падает одноразовый скальпель – и, не дав никому среагировать, поднимает скальпель и одним резким движением прочерчивает у Тойи на запястье глубокую полосу. Кейго кажется, что ему в горло с размаха вбили кол. – Какого... – Смотри, – обрывает его Шигараки. – И наконец поймёшь. Секунды ничего не происходит – и это странно, осознаёт вдруг Кейго, сколько бы крови ни потерял Тойя, из раны должно было что-то политься. А потом... А потом. Одна тягучая капля медленно выползает из разреза и будто нехотя скользит по коже, оставляя длинный след. Вслед за колом в горло кол вбивают Кейго прямо в сердце. Капля чёрная. Безумного, неестественного чёрного цвета. Она не блестит в свете ламп, она кажется узкой, длинной чёрной дырой, в которой исчезает весь существующий свет. Кейго не сразу осознаёт, что сидит на полу. Наверное, ему помог Твайс. Он словно оглушённый смотрит на ленивую, чёрную, мёртвую каплю, вытекающую из пореза на запястье Тойи. Из тонких нитей вен. Из хрупких косточек. Как сквозь туман доносится голос Шигараки. – Абсолютно белый и абсолютно чёрный цвета – #ffffff и #000000 – существуют в своих собственных цветовых группах, где, кроме них, никаких других цветов нет. Переливание возможно лишь крови идентичного цвета. И если с белой кровью проблем особых нет, то с чёрной... – Шигараки разводит руками. У Кейго за спиной тихо не то вздыхает, не то всхлипывает Тога. – Мы до сих пор не нашли и вряд ли найдём вообще нужного донора. Даби обречён. Я позвал тебя попрощаться.

* * *

Они сидят в полном молчании больше получаса, когда Кейго снова подаёт голос. – Вы... У вас у всех ведь не белая кровь тоже? – Самая светлая у меня, – отзывается Спиннер. – Но и то... Угольного цвета, кажется. Самая тёмная у Томуры. По крайней мере, была, пока у нас не появился Даби. Кейго поднимает голову. – Тойя дружит с вами с пятнадцати, – недоверчиво произносит он. – У него что, уже тогда?.. – С четырнадцати, – поправляет его Шигараки. – Да. Уже тогда. – Что же он сделал, – бормочет Кейго больше самому себе и вздрагивает, когда Шигараки произносит: – Если хочешь, я могу рассказать. Если не испугаешься. – Я не... – начинает Кейго и сглатывает. Шигараки изгибает бровь. – Ты не?.. Кейго поднимает на него потемневшие глаза и, сжав губы, говорит: – Я не испугаюсь.

* * *

– Ты знаешь его семью? – внезапно спрашивает Шигараки. Кейго кивает. – Да. Родители, сестра и брат. Фуюми и Нацуо. Тойя самый старший. – У него был ещё один брат. Младше его на семь, кажется, лет. Его звали Шото. – Шото? – удивлённо повторяет Кейго. Он встречался с Даби уже три года, не один раз был на семейных ужинах, даже навещал его маму на плановом лечении в больнице, но никогда, никто из них не упоминал имени Шото. Постойте. Был? Звали? – Он умер, когда ему было пять, – отвечает на его невысказанный вопрос Шигараки. Он зачем-то бросает быстрый взгляд ему за плечо, и Кейго чувствует, как крепче обнимает его Твайс и как ближе жмётся к нему Тога. Странная, нехорошая пустота заполняет грудь. – Его убил Даби. Кейго покачивается. Шигараки продолжает. – Родители, особенно отец, уделяли Шото много внимания. Больше, чем остальным детям. Даби ревновал. А Шото не понимал этого, всё время лез к старшему брату, которым он искренне восхищался, пытался проводить с ним время, просил отца позволить ему с ним играть, постоянно был рядом, напоминая о... не слишком приятных вещах. Однажды он пошёл вслед за Даби в лес, – Шигараки переводит взгляд на Кейго. – А вернулся Даби из леса один. Он с сухим звуком потирает одну ладонь о другую. – Тело так и не нашли. Даби сказал, что задушил брата и сжёг его на той поляне, куда они ходили в походы. А потом спрятал полусгоревшие останки в лесу. Собаки не смогли ничего отыскать, люди тем более, – Шигараки вдруг ухмыляется краем рта. – Он сказал, что брат до последнего смотрел ему в лицо, не делая никаких попыток выбраться – словно не верил, что любимый старший братик может причинить ему вред. Наверное, поэтому его кровь стала настолько чёрной. Хуже преступления просто не может быть. Он смотрит на Кейго и наклоняет голову к плечу. – Даби было тринадцать лет. Кейго открывает рот, но не может издать ни звука. Пустота, родившаяся в сердце, заполнила всё тело, сверху донизу, и растягивала его в стороны, разрывая на части. Родной, любимый образ в голове шёл глубокими трещинами, из которых лениво сочилась чёрная кровь. Он со всей силы кусает нижнюю губу, не чувствуя при этом ничего. Лишь видит, как на футболку падает несколько жемчужных пятен. Глаза всех присутствующих обращаются к нему. – Да, – задумчиво произносит Шигараки. – Противоположности действительно притягиваются. Этого Кейго вынести уже не может. Вырвавшись из обнимавших – державших? – его рук, он, пошатываясь и держась рукой за горло, бежит к выходу. У него за спиной мерно попискивают мониторы, отмеряя пульс.

* * *

На улице его выворачивает наизнанку прямо в мусорную урну. Дрожа и вытирая рот платком – мозг моментально блокирует рвущиеся воспоминания, чтобы не сойти с ума, – он выпрямляется и оглядывается. Идти домой – тело сразу же пробивает новым рвотным позывом – ему не хочется. Идти к друзьям – тоже. Придётся объяснять, почему его трясёт как в лихорадке. Хотя, наверное, точнее будет сказать «как при землетрясении». Том самом, что разрушило сегодня его уютный, устоявшийся мир. Остаётся только одно место. Отбросив мысли о такси – ему невыносимо было думать даже об одном человеке рядом – Кейго разворачивается и идёт в сторону своего офиса. ...Время уже близится к вечеру, так что в здании никого нет. Не желая попадаться никому на глаза, Кейго заходит через чёрный ход и идёт коридорами, усиленно избегая направления камер. В офисе тоже пусто. Кейго почти вползает внутрь, с трудом добирается до стола, зажигает лампу и буквально стекает в кресло. И обхватывает голову руками с такой силой, что вырывает попавшие между сжавшихся пальцев волосы. Боже. Боже. Его всё ещё тошнило. В голове словно вертелась обезумевшая карусель. Тойя. Его Тойя. Его заботливый, нежный, ёршистый Тойя, целующий его порезанные пальцы и разбитые колени. Его Тойя. Хладнокровно убивший собственного брата. Кейго распахивает рот в крике, но оттуда не вырывается ни звука. Кровь. Он мог и раньше догадаться. Сумрачная бледность, чёрные вены в свете луны, чёрные капли на платке и рубашках. Он почти никогда не ранил себя при нём. А если и ранил, никогда не давал обработать. Он звал себя демоном и шутил, что его кровь темнее ночи. Оказывается, не шутил. Кейго издаёт надсадный стон и бьётся лбом о столешницу. Хуже всего было то, что он по-прежнему его любил. Да, ему сейчас было плохо. Но при мысли, что Тойя лежит там, ожидая смерть, которая неминуема... Кейго думает об этом и задыхается от ударившей его боли. Он хочет никогда ничего не знать. Он хочет всё забыть. Он хочет его спасти. Человека, который сжёг тело пятилетнего ребёнка на поляне, где жарил до этого с братом и сестрой картошку. Боже. – Кейго-сан? Господи. – Кейго-сан? Лучше бы его самого убили, это невыносимо, невыносимо. – Кейго-сан, вы в порядке? Кейго осознаёт, что голос ему не мерещится, и поднимает голову. Его стажёр, Токоями, стоит в дверях, прижав к груди папку с документами, и с искренней обеспокоенностью смотрит на него. Тело вновь скручивает болью, но Кейго находит в себе силы улыбнуться. – Токоями-кун? Привет. Почему ты так поздно в офисе? Токоями потрясает папкой. – Хотел разобрать кое-что перед завтрашним процессом, а эти дела из здания выносить нельзя, – он моргает, и в карих глазах снова вспыхивает беспокойство. – Кейго-сан, у вас... всё хорошо? Тон его голоса явно подразумевал, что то, что у Кейго всё плохо, видно невооружённым глазом. Кейго улыбается чуть искреннее. Малыш Токоями, заботливый, как курица-наседка, несмотря на более чем брутальную внешность. Его верный и преданный фанат номер один, восхищающийся... «НЕТ». Внутренний голос кричит так громко, что Кейго вздрагивает. Но перед глазами, несмотря на крики, всё равно всплывает смутная картинка. Широко распахнутые глаза – наверное, такого же цвета, как и у Тойи, да? Жалобно приоткрытый рот. Вытянувшиеся побелевшие щёки. Руки, висящие по бокам и даже не думающие хвататься за сжимающие горло пальцы. Ведь это его брат. Разве он может причинить ему вред? Он ведь так предан ему. Он ведь так восхищается им. Он ведь так верит ему – во всём и следует за ним – везде. «НЕТ». Верный. Преданный. Восторженный. «НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ». «Наверное, поэтому его кровь стала настолько чёрной, – звучит сквозь внутренние крики задумчивый голос Шигараки. – Хуже преступления просто не может быть». Не. Может. Быть. Токоями подходит к нему и прижимает ладонь к его лбу. Ладонь прохладная, но Кейго это не помогает – в голове словно взрывается вулкан, захлёбываясь клокочущей лавой. – Температуры вроде нет, – озабоченно произносит он. – Может, принести вам чаю, Кейго-сан? «Да, приноси. И уходи. Уходи, уходи, уходиуходиУХОДИ». «Ос-с-станьс-с-ся», – шипит вползшая в голову мысль. Она ледяная на ощупь, и по спине бегут мурашки. – Мне не хочется, Токоями-кун. Но спасибо за заботу, – Кейго усмехается. – Не знаю даже, чем я заслужил такого заботливого помощника. Токоями дёргает плечом. Его бледные щёки чуть розовеют. «Уходи». – Мне не сложно. Тем более для вас. Вы уже столько для меня сделали, вы мне, как старший брат. «Уходи». Кейго вскидывает бровь. – Приятно слышать. «Уходи», – из последних сил шепчет внутренний голос. И замолкает. Ледяная змея кольцами обвивает его голову, замораживая разум. Вместо вулканов и лавы в воздухе летит обледеневший пепел. Пепел и прах. Кейго поднимается на ноги. Токоями с готовностью его поддерживает. Он ниже его на голову и смотрит сейчас снизу вверх, задрав подбородок. Глаза большие, тёплые, карие. Преданные до донышка зрачков. Кейго успокаивающе кладёт ладони ему на плечи. Вены на обнажившихся запястьях блестят серебром в свете лампы. Токоями даже не вздрагивает. «Он сказал, что брат до последнего смотрел ему в лицо, не делая никаких попыток выбраться. Словно не верил, что любимый старший братик может причинить ему вред». – Токоями-кун, – мягко произносит Кейго, повторяя то, что шипит ему на ухо ледяная змея. – Ты мне веришь? Токоями улыбается. Милая, почти детская улыбка, несмотря на готический антураж. Сколько ему? Восемнадцать? Девятнадцать? «Он умер, когда ему было пять». «Даби было тринадцать». – Конечно, Кейго-сан. Кейго улыбается тоже. И резким движением смыкает руки у него на горле. – А зря.

* * *

Токоями тоже не делает ни одной попытки выбраться. Даже рук не поднимает. Просто смотрит широко распахнутыми глазами, в глубине которых медленно гаснет свет. Навсегда. ...Его тело падает на ковёр со странным гулким звуком – точно уронили мешок с песком. Голова на неожиданно длинной шее запрокидывается под неестественным углом. Кажется, он сломал ему позвонки, мелькает отстранённая мысль. Она не вызывает даже содрогания. Наверное, это потому, что мозг ему сковала ледяная змея, он даже тело своё наблюдает будто со стороны, движения расходятся с чувствами. Потом, когда он оттает, начнётся настоящий ад. Но это будет потом. Кейго смотрит на мёртвого мальчика в последний раз и отворачивается. Пора идти. Говорят, кровь изменяет цвет в течение часа. Ему как раз хватит времени, чтобы дойти до «Лиги». И слегка замести следы.

***

– Он ещё жив? Шигараки, стоящий возле койки, усмехается, услышав его голос. – Едва. – Отлично. Шигараки дёргается. Он поворачивает голову – Кейго видит злую морщинку на лбу и нехороший огонёк в красных глазах, – но едва увидев его, узкий чёрный зрачок вздрагивает и расплывается во всю ширь. Кейго изламывает в улыбке губы. Интересно, у него получится хотя бы раз снова улыбнуться по-человечески? – Надеюсь, другие не настолько наблюдательные, как ты. – Что ты наделал? В голосе Шигараки – таком сухом и всегда безэмоциональном – сейчас слышится едва ли не благоговение. Вместо ответа Кейго рывком стягивает куртку. Лампы высвечивают его голые руки. На футболке всё ещё поблёскивают серебром засохшие капли крови. Как напоминание. – Противоположности притягиваются. Ты правильно сказал, Шигараки. А идентичности – спасают. Шигараки медленно кивает, не сводя с него глаз. – Я сейчас пришлю Компресса. Спасибо, – его взгляд задерживается на полуразмытой подводке в уголках глаз Кейго, – Ястреб.

* * *

Когда Тойя открывает глаза, он сначала не понимает, где находится. А потом – почему он всё ещё находится здесь. Когда он терял тогда сознание, он понимал, что не проснётся больше. Его могла спасти только кровь, а крови не было и не могло даже быть. Кто-то шевелится у него под боком. С трудом двигая затёкшими мышцами, Тойя поворачивает голову. И встречается взглядом с золотыми глазами. – С возвращением, – шепчет Кейго и льнёт к нему. Тойя пытается обнять его в ответ и охает. Поспешно выпрямляет кольнувшую болью руку, поправляет съехавшую систему. Пальцы его, едва коснувшись, замирают. Плотная толстая трубка, подключённая к игле у него в вене, заполнена чем-то густым и чёрным. Тойя сглатывает, снова поворачиваясь к Кейго. Взгляд того прикован к трубке. – Теперь ты знаешь, – обречённо произносит он. Кейго странно усмехается. – Знаю, – отвечает он. И поднимает руку. У него в вене тоже торчит игла. И от неё отходит такая же плотная толстая трубка. Точнее... Та же самая плотная толстая трубка. Тойя дёргает рукой, и трубка в руке Кейго дёргается тоже. Нечто чёрное, густое, непроницаемо-мрачное вытекает из вены Кейго и вливается в вены Тойи. Трясущимися руками Тойя сжимает ладонь Кейго и подносит почти к самому лицу. В свете ламп тонкие венки больше не блестят серебром. Они отливают сумраком. Тойя смотрит на лениво текущую по трубке кровь и вспоминает капли жемчуга в раковине их ванной комнаты. – Кейго, – выговаривает он одними губами. Перед глазами всё плывёт. Белый жемчуг. Чёрный жемчуг. Как ты. Как ты??? Кейго протягивает руку и переплетает их пальцы. – Мне было плохо, – шепчет он ему в плечо, отвечая безмолвному крику. – Мне было больно. Я словно ломался на части, и каждая сломанная часть рассыпалась в пыль. Я кричал здесь так, что поднял бы и мёртвого, – он заглядывает Тойе в глаза, – но я сидел смирно, позволяя Компрессу наладить систему для переливания. Он замолкает и жмётся к нему сильнее. – Потому что это всё не шло ни в какое сравнение с тем, как плохо, больно и изломленно мне было бы, потеряй я тебя. Тойя чувствует на щеке горячую каплю. Приподнявшись, Кейго сцеловывает скатившуюся слезу. – Не плачь, – тихо просит он. – Я потерял всего лишь часть своей души. А если бы ты умер – я потерял бы её всю. – Что, – голос до сих пор почти не слышен. Тойя жмурится, чувствуя мягкие, осторожные поцелуи на своём лице. – Что, демон всё-таки совратил ангела? Кейго тихо смеётся. – Всё ведь к этому и шло. Кстати, знаешь, – он горделиво выпрямляет плечи, – меня взяли в «Лигу». Я теперь Ястреб. Тойя неуклюже поворачивается на бок, сползает чуть ниже и прячет лицо у Кейго на груди. Кейго вплетает пальцы ему в волосы. Господи, кто кого утешает? Или... им теперь стоит взывать не к нему? Им. Тук-тук-тук. У Тойи прямо под ухом тихо бьётся сердце. Сердце, которое гонит чёрную кровь по телу Кейго. Сердце, которое гонит её в систему и пластиковую трубку. Сердце, которое загоняет её в тело Тойи. Сердце, которое стучит у Кейго в груди, дарует жизнь им двоим. Как и кровь, которая течёт у Кейго в жилах. – Больше не оставляй меня никогда, – выдыхает Кейго ему в волосы. – Мы теперь – одно целое.

* * *

– Тойя, а... Что ты сказал брату? Тогда на поляне? В последний раз? – Я спросил: «Ты мне веришь, Шото-кун?». И он ответил: «Конечно». – А ты? – А я сказал: «А зря».