Один в поле...
31 мая 2021 г., 22:37
Штольман был вынужден задержаться на пятнадцать минут прежде, чем смог отправиться домой на поимку Стрекозы. Сначала он отдавал распоряжения относительно господина Арпена, которого констебли уже упаковали в наручники и теперь старательно пропускали мимо ушей жалобы на произвол фликов. Штольман подошёл к задержанному и медленно и раздельно сказал, глядя ему в глаза:
— Вами было совершено нападение на полицейского при исполнении с отягчающими обстоятельствами: преступный сговор и засада. Не думаю, что вы захотите, чтобы помимо этого чудного набора вам был вменен шпионаж!
-Какой ещё шпионаж? — побледнел Жан.
— Я полагаю, вы действовали по наводке госпожи Шишкиной, получая…хм…гонорар за ваши таланты. Тогда это одно преступление. Если же вы полноценный участник заговора, то приговор будет куда как нелегок.
Тут мужчина вдруг понял, в какую передрягу он попал. Он не хотел думать о том, что его ждёт, если эти шавки полицейские посадят его за измену Родине. Одно дело помочь симпатичной бабёнке в нелегком деле устранения недоброжелателей и получить за это кругленькую сумму, а совсем другое — попасть в тюрьму по государственной статье. Второго он не хотел и тут же стал клясться, что он всего лишь исполнитель. Про то, что при задержании Штольман превысил свои полномочия, он больше не заикался.
Наконец прибыл полицейский экипаж, и преступника увезли в управление. Группа полицейских осталась в доме — искать улики и протоколировать всё до мелочей. Ещё пять минут Штольман потратил на восстановление равновесия, закрыв глаза и размеренно дыша. Ему точно нельзя было больше терять контроль. Нужна чёткая мысль и незамутнённое сознание. Тревога снова толкнулась в его сердце, но он подавил её усилием воли. Дыхательные упражнения помогли: он снова мыслил трезво и был готов действовать.
Экипаж ехал медленно, так ему казалось, хотя возница нахлёстывал лошадей и поминутно гикал, поняв по лицу Штольмана, что дело не терпит отлагательств. Яков же не терял ритма дыхания, гоня из своей головы образ Анны, которая всё же пришла домой и вновь подвергла себя опасности. Она была слишком покладиста все эти месяцы, наверняка внутри она уже вся извелась от бездействия. Да ещё организм перестраивается, и гормоны не дают ясно мыслить. Привидится какая-нибудь чушь, вот и полезет в бой. В общем, когда показались их ворота, Штольман был как взведённый курок револьвера — тронь его и прогремит выстрел.
Дом молчал и ничего не мог подсказать Штольману. Яков решил, что если его и так ждут, то таиться смысла нет, и смело распахнул дверь. В нос ударил запах сладковатых духов. Она здесь! Нужно быть настороже, ведь сразу она его не встретила. Вдруг Штольман застыл на месте. Он услышал равномерные звуки, доносящиеся издали. Будто паровозную трубу заткнули подушкой и загрузили топку по полной, заставив струю воздуха тонко и надсадно реветь. Или кто-то, забыв предосторожность, решил поиграть со львом как с котёнком и схватил того за хвост.
Ассоциация со львом подсказала Штольману, в чём тут дело! Мистигрис! Это он перешёл в боевой режим и воет от злости, стараясь добраться до противника. Якову это его состояние было очень знакомо. Где же он сам? Судя по звуку, заперт где-то в дальней комнате. А куда подевалась Жаклин? Её лая он не слышал. Штольман дошёл до арки, ведущей в гостиную. Она была пуста. Внезапно из-за дивана послышался слабый стон. Яков взволнованно заглянул за него. Несчастная собака с окровавленной мордой лежала на полу и тяжело дышала, периодически постанывая от боли. Штольман дёрнулся вперёд, чтобы посмотреть, что с ней, и внезапно на его затылок опустилась рукоять пистолета. Свет померк.
***
Ане было не по себе. Всё было не так и валилось из рук. Спину тянуло, мышцы живота были будто каменные, а малыш внутри решил, что за внимание родителей надо бороться, и устроил такую канонаду, что от греха подальше его мама полулегла на кровать и вытянула ноги. Она пыталась успокоить сына, но сегодня её слова и поглаживания не работали. Видимо, ребёнок совсем одичал в отсутствии отца и роптал на несправедливость. Анна же чувствовала, что Якову угрожает опасность. Всем сердцем и душой. Это ощущение поселилось в ней около часа назад и никак не хотело покидать измученной мыслями головы. Женщина не могла сидеть или лежать больше, поэтому встала и принялась мерить шагами комнату. Три шага вправо — перестань накручивать себя, у него всё хорошо! Три шага влево — если сейчас выйдешь, будешь дурой. Только навредишь ему. Ходить тоже стало невыносимо, и Аня спустилась вниз. Гастон и Марта заперлись наверху. Они читали про призраков Рождества Диккенса и пытались создать соответствующую атмосферу. Мадам Ребер ушла на рынок, и внизу Ане было не менее тревожно, чем в спальне. Что же делать? Нельзя подводить Штольмана, но что, если она не права, и её помощь может понадобиться. Внезапно в дверь забарабанили. Женщина открыла. На пороге стоял запыхавшийся Жак, помощник Гастона. Быстро кивнув головой, изображая приветствие, мальчик затараторил: — Госпожа, мне нужен Гастон, у меня срочное донесение. Аня взволновалась так, что голова закружилась, и ей пришлось опереться о косяк. — Говори скорей, что ты узнал! Его долго ждать! — Как он и сказал, наши следили за вашим домом и за всеми подозрительными, которые там ошиваться будут. Так вот, баба…в смысле дама одна в красной шляпке и вся из себя видная минут сорок назад зашла к вам домой через задние ворота. Мы тут же побежали к нашему папаше Эжени…в смысле, к начальнику отделения полиции и передали информацию честь по чести. Он уже знает всё, вот и пошёл дальше докладывать. Мои же донесли, что наш Стальной сыщ…то есть ваш муж минут десять назад сломя голову принёсся на коне и ринулся в дом. Ане пришлось сесть, ноги её не держали. Полицейские не знают, что Штольман в доме, а значит, он там будет без поддержки (на тот момент аргумент в её голове казался неоспоримым — мысль о том, что господин Эжени уже позвонил в их командный центр, просто не пробилась сквозь пелену волнения и тяжело стучащую в висках кровь). Без неё Штольман пропадёт. Срочно нужно ему помочь! Вдруг Аня разозлилась. Кто дал право этой женщине приходить к ним в дом и вести свою грязную игру там? Это наглость несусветная! Ещё и Штольману угрожать! Аня решительно натянула шубку, завязала ленты меховой шапочки под подбородком и, поджав губы, выдвинулась на поле брани.***
Штольман пришёл себя от чудовищной боли в пульсирующем затылке. С силой сжал веки, потому что попытка открыть глаза привела к очередному зверскому спазму. «Меня слишком часто стали бить по голове!» — подумал Штольман. «И второй раз по этому месту.» В прошлый раз ему досталось от повреждённой разумом девушки, когда они с Аней обнаружили тайный ход. Придержав голову рукой — ему казалось, что она отвалится, если он этого не сделает — Якову удалось осмотреться и моментально вспомнить предшествующие удару события. Он сидел в кресле перед камином. Слева от него лежала за диваном Жаклин. Она уже не двигалась и не скулила. Штольман замер: дети не переживут, если она мертва. Ему чудилось, что собачий бок немного приподнимается, и от сердца чуть-чуть отлегло. Яков перевёл взгляд вперёд и столкнулся с ненавидящим взором Ксении Шишкиной. Брови Штольмана поползли вверх. Что у неё был за вид! Платье, имеющее целью, вероятно, выставить в самом поражающем мужское воображение свете прелести женщины, потеряло всю свою привлекательность. Снизу и слева от лавандовой ткани был оторван внушительный клок, а остатки подола имели вид пожёванный и обслюнявленный, будто собачьи зубы вцепились в атлас и с яростью терзали наряд незваной гостьи. Так вот что случилось с Жаклин! Она защищала вверенную ей территорию до последнего и получила пистолетом по морде. Однако и после этого собачьи челюсти не разжались, и женщине пришлось бить не один раз, чтобы избавиться от приставучей шавки. В конце концов после особенного сильного удара животное было уже не в состоянии сопротивляться и было отброшено на пол. Только тогда пасть Жаклин разжалась и фиолетовая тканевая змея легла на ковёр рядом с ней. «Если она жива, я буду покупать ей парную телятину до конца жизни», — пронеслось в голове у Штольмана. Он продолжал обозревать стоящую напротив него женщину, не переставая поражаться. Платье спереди будто драли десять диких кошек. Штольман знал одного рыжего кота, который мог с успехом заменить всех их скопом. Ключицы, плечо и левое ухо Стрекозы пересекали кровоточащие полосы порезов. Даже на подбородке виднелись следы от кошачьих когтей и...зубов? Причёска её была в беспорядке, глаза налились бешенством, а рука, сжимающая револьвер, слегка подрагивала. Придя сегодня сюда, Ксения рассчитывала совершенно на другое. Она хотела надавить на Штольмана, шантажируя его пойманной Анной, желая одновременно показать, как сама она соблазнительна, умна и опасна. Именно поэтому она выбрала такой наряд. Ей казалось, что Яков не сможет наконец устоять перед ней, ведь его жена (женатый Штольман — вот так хохма!) стала толстой от беременности, и он явно соскучился по женскому обществу. Так почему бы не совместить приятное с полезным: он закрывает дело, они весело проводят время, а потом его ужасно запустившая себя жена возвращается домой. Непонятно, почему она так думала, вероятно двенадцать лет вынужденной ссылки сказались на её памяти: Штольман ни за что не отринул бы законы чести, а уж веселье с женщинами сомнительного толка, тем более с подозреваемыми, никогда не входили в круг его предпочтений. Но из песни слов не выкинешь, шла Стрекоза сюда именно за этим. В результате женщина была атакована с двух сторон безумными, злющими и пугающими её представителями животного мира. И если собаку она обезвредила относительно быстро, то бешеное рыжее существо едва не покалечило её. Его когти прошли в миллиметре от её глаза. С большим трудом ей удалось поймать его за шкирку и запереть на кухне, где тот утробно завывал вот уже полчаса. Буквально плюясь от ярости, Ксения стала вопить о том, что это самый отвратительный дом, который она когда-либо посещала, что сам Штольман и его полоумная жена — какие духи, что за дикость! — ещё поплатятся за то, что влезли в это дело. Что её заказчик не оставит от них мокрого места, и его последний шанс — закрыть это дело! Револьвер в её руке скакал вверх и вниз. Вообще говоря, Стрекоза была опытной исполнительницей деликатных поручений и умела держать себя в руках, но сейчас она просто не могла успокоиться: вновь унижена, да ещё таким образом, да ещё перед этим непробиваемым мужчиной — это было нестерпимо. Штольман же готовился к броску. Он пока не мог этого сделать: револьвер был направлен на него, а женщина стояла достаточно далеко — она успеет выстрелить. Внезапно Ксения успокоилась и усмехнулась, заметив его манёвры. — О, дорогой Яков, не трудись! Я быстрая и меткая. Я бы предложила тебе честную схватку, но ты же благороден до глубины души и не бьёшь женщин! — язвительно протянула женщина и упёрла руку с оружием себе в бедро. — В нашей семье женщин бью я! — раздался сзади голос Ани, и Ксения мешком свалилась на пол, потому что на её голову опустился тяжёлый бронзовый подсвечник с полочки в прихожей. Некоторое время Аня смотрела на бессознательное тело у её ног. Потом она отбросила своё орудие, которое с гулким стуком упало на ковёр, потёрла спину, с усилием слегка прогнулась назад и, посмотрев на Якова, проговорила: — Любимый, если ещё какая-то женщина из твоего прошлого задумает приходить к тебе и пытаться навредить, пусть она подождёт хотя бы пару месяцев. С таким животом размахивать подсвечниками крайне неудобно. Она снова посмотрела на Ксению Шишкину, распростёртую на ковре. — И Бога ради, убери её из нашей гостиной! С этими словами Аня вышла в коридор, оставив Штольмана стоять с отвисшей челюстью посреди комнаты.
