Маленький друг Гарри Поттера

      Гарри потянулся к выключателю; через секунду свет ослепил его, уже успевшего привыкнуть к полутьме и мраку; он потер глаза, чувствуя, как дрожат замерзшие ручки; широкая улыбка никак не уходила с его бледного лица.       Он быстро-быстро поморгал, оглядывая свою маленькую каморку, едва освещенную тусклым теплым светом; посмотрел на поезд, который так и стоял в углу; перевел взгляд на белую сову, внимательно и любопытно, будто наклонив голову, наблюдавшую за ним. Гарри улыбнулся ей, чувствуя, как щеки краснеют, а в уголках глаз собираются слезки, но в этот раз, кажется, от радости. Он вскочил на кроватку, протягивая ручки к ней, спрятавшейся в самом углу, отчего ее мокрые крылья закрывали ее тельце практически полностью, чтобы отвязать письмо.       Конверт был влажный на ощупь, с погнувшимся одним уголком, раскрошившейся печатью и вечной подписью зеленой ручкой. Только в этот раз чернила были будто бы пропечатанны глубже, словно писала не неуверенная рука маленького мальчика, а кого-то более взрослого (Гарри очень удивился своей проницательности, когда, поправив очки, заметил это), однако почерк, которым было написано «Гарри Поттеру», не оставлял сомнений: это писал Драко.       В районе сердечка резко потеплело, ручки задрожали; Гарри начал кусать губы и переглядываться с совой Драко. Та словно со смешком глядела на него исподлобья, будто говоря ему: «Ну, и чего ждешь? Я ради чего летела?».       Гарри понимающе кивнул ей, и, вдруг опомнившись, кинул конверт на темно-серую подушку, изгрызенную молью, и начал копаться в карманах: левый оказался дырявым; сердечко Гарри пропустило удар от этой новости: уронил? — но правой рукой он нащупал в целом кармане половинку затвердевшего рождественского печенья в виде елки, точнее, ее нижнюю часть, и, поправив рукой спавшие на кончик носа очки, смущенно поглядел на сову, которая нахохлилась и приготовилась спуститься за лакомством.       — Извини, это все, что у меня есть для тебя, — Гарри протянул раскрытую едва дрожащую ладонь, на которой лежало печенье, вверх, к сове; та, поняв, ухнула, словно шутливо ругаясь и все-таки прощая, легко наклонилась и зацепила клювом угощение, немного поцарапав ладошку Гарри, но он лишь улыбнулся на это и смело потянулся вперед, встав на носочки, чтобы погладить сову по макушке. Она издала какой-то очередной непонятый звук, который Гарри для себя перевел как «Спасибо за печенье и за ласку».       Наверное, Гарри специально как можно дальше отодвигал момент вскрытия письма и его чтение; он, на самом деле, очень боялся, что содержание его будет не таким радостным, может, там будет что-то вроде: «Извини, что не писал. Это значило, что мне не нравится с тобой общаться. Прощай».       Гарри аж вздрогнул от этой грустной глупой мысли. «Нет, — сказал он сам себе, — я уверен, там такого не будет». Уверенность придавала и сова, которая, как казалось Гарри, знает, что именно ему написал Драко, и все ждет, пока на его лице вновь появится широкая радостная улыбка.       Гарри медленно вздохнул, закрыв глаза. Выдохнул, открывая. Аккуратно сел на синий в голубую полоску плед с прожженными чем-то дырами, свесив ноги с кроватки. Потянулся за письмом.       В следующую секунду он импульсивно разорвал конверт, не в силах справиться с накатывающей волной тревожного ожидания. Глаза его с трудом из-за неяркого света забегали по строчкам. «Гарри! Дарогой Гарри прости меня, пожалуста что я не писал тебе так дОлго. На то былИ несколко причин: 1) ОТец решил обучат ь меня в двА раза больше паэтому, нанял волшебников из камисии, чтобы они подгатовилИ меня к школе. 2) отец увидил что я пастояно пишу комутО (тебе) и спросил и кагда я не смог придумать что ему атветить, он приказал болше не писать. 3) я не паслушал его. я хател написать но почему-то ни Беатрис ни других сов не было в совятне. наверное отеЦ наложил на них какоето заклятие чтоб они улетели от мея. Гарри я поздравлЯю тебя с Рождеством и Новым годом. Шоколадные лягушки которые я обещял прислать у Беатрис. я попрасил ее спрятать их под крылом чтобы не намочить. Приятного апетита Гарри! Если ты думаеш, что мне прислать в ответ то лучшым подарком будет твое прощение. надеюсь ты не злишся.

Драко М.»

      Гарри почувствовал, как по лицу расползается широченная улыбка; он смял пальчиками пергамент от стольких эмоций, вмиг нахлынувших на него: он был так рад, счастлив, обрадован! Злость исчезла из его сердечка: он простил Драко, потому что он, оказалось, все-таки хочет с ним общаться, а эта длинная пауза — лишь последствие некоторых неприятных обстоятельств, которые помешали Драко написать Гарри. И все.       Гарри вдруг резко повернулся к сове: Драко ему что, все-таки прислал лягушек? — сова уже расположилась на его полке, нахохлилась и принялась отдыхать. Гарри встал, зарывшись ногами в синий плед, на кроватку, отчего она едва заметно пошатнулась и издала негромкий скрип, и потянул руку вперед.       — Так, значит, Беатрис? — скорее утверждая, чем вопрошая, произнес он, наклонив голову набок; сова приоткрыла один глаз и утвердительно ухнула, — У тебя очень красивое имя! — Гарри пришлось встать на носочки и упереться ладошкой, которой он сжимал уже помятый пергамент, на шаткую стенку, с которой вмиг посыпалась, кажется, краска, — Беатрис, а где подарок Драко для меня?       Сова тут же, как будто вспомнила что-то (если бы она была человеком, то непременно хлопнула бы себя по лбу, решил Гарри), широко раскрыла карамельные глаза и, кое-как расправив широкие крылья, спустилась прямо на плечо Гарри, вызвав этим его негромкий удивленный смех. Хотя Беатрис была действительно большой совой, она каким-то образом поместилась на тонком, костлявом плече и смешливо клюнула за ухо.       Гарри восхищенно смотрел на сову. Он положил письмо Драко и левой рукой, свободной, потянулся к Беатрис, чтобы ее погладить; она отозвалась мягким уханьем, повернулась, встав немного полубоком, и подняла огромное крыло: под ним, привязанный к лапке, лежал сверток, по виду практически сухой. Гарри удивленно поглядел на Беатрис: она ему снова ухнула — и потянулся к маленькому подарку; из-за того что его правая рука висела вдоль тела (он боялся потревожить сову, чтобы ей не было неприятно), левой рукой он кое-как сумел развязать маленькую веревочку, которая зацеплялась через отверстие, проделанное в уголку сложенного квадратом пергамента.       Гарри взял в руки подарок, и Беатрис улетела на ту же полку, пристроилась в углу и снова смешно нахохлилась, превратившись в белый комочек перьев; весь вид ее говорил: «А теперь моя миссия закончена. Не тревожить». Гарри, взяв в руки сверток, едва сдерживал радостный писк. Он быстро вертел в руках посылку: на ней не было надписей, она была упакована с помощью магии (он не нашел сложенных вместе, словно склеенных уголков; сверток был целым, не считая маленького отверстия, через который была продета веревочка) — она была легкой, однако внутри лежали какие-то коробочки с пятью или даже шестью углами и с выпуклой частью, и когда Гарри потряс ею возле своего уха, эти коробки, взлетая и сталкиваясь между собой, издали, кажется, самый лучший в мире звук, по мнению Гарри. Он тут же, схватившись двумя ручками, неаккуратно разорвал пергамент, и из свертка посыпались синие с золотым красивым переплетением коробочки. Гарри восхищенно охнул и тут же, подпрыгнув, сел на кровать, отчего поднялось немного пыли, и Гарри чихнул, зажав рот двумя руками: он боялся, что, услышав что-нибудь из его чулана, кто-то из Дурслей придет проверить, чем он тут занимается.       Сердечко стучало, как будто пыталось вырваться из его груди. Этот подарок для него, казалось, впервые сделанный кем-то от всего сердца, который купили именно ему, был для Гарри сейчас дороже золота. Он никогда не ел шоколад, не оставленный Дадли (впрочем, после него редко что остается); ему никогда бы не купили что-то похожее Дурсли, и оттого было ценнее брать картонную шестигранную коробочку в ручки, глядеть на золотые завитые буковки, которые немножко блестели и переливались под тусклым теплым светом. Гарри вслух прочитал, голос его дрожал:       — Шоколадная лягушка.       Текст обрамляли такие же золотые рисунки с какими-то фигурами — Гарри не мог разглядеть из-за того, что было слишком темно: у него даже устали глаза.       Сделав глубокий вдох, Гарри решился и подцепил пальцем справа специальный картонный выступ, а на выдохе раскрыл. И едва не выронил в удивлении коробочку: ему показалось, что лягушка в первую секунду, как он открыл, обернулась, а сейчас смотрела своими выпуклыми глазками прямо на него. Гарри нахмурился, хотя уголки его губ были приподняты в неуверенной улыбке, и он приблизил коробку ближе к глазам, чтобы разглядеть.       Передняя лапка лягушки вдруг дернулась; раздалось громкое низкое кваканье; лягушка, будто бы радуясь свободе, выпрыгнула из коробочки; Гарри вскрикнул высокое «А!» и отпрыгнул в противоположную от лягушки сторону; очки съехали прямо на нос, и он, удивленный больше, чем испуганный, неловкими и слишком быстрыми движениями попытался поправить дужки очков, не теряя из вида шоколад, который, словно вобрав в грудь воздух, как это часто делает дядя Вернон перед очередным истошным криком, не менее тихо квакнул (они бы могли с дядей Верноном посоревноваться); Гарри даже подскочил, а его очки улетели куда-то, и теперь он совсем ничего не видел, только слышал, как лягушка вновь квакнула, но где-то возле его правого уха; Гарри наугад, словно надоедливую муху, попытался схватить ее левой рукой, однако лягушка за секунду до того, как ладошка Гарри ударила об стенку, отчего посыпалась облезшая серая от пыли краска, отпрыгнула.       — Ты шоколад или кто! — воскликнул Гарри, бросаясь вперед, надеясь прихлопнуть лягушку до того, как она растает, или хотя бы до наступления дня, когда ним придет тетя Петунья — тогда, услышав кваканье, она его точно накажет.       В ответ эта лягушка нахально квакнула где-то впереди и опять отпрыгнула; Гарри, который едва ли видел размытое коричневое пятно, хмурился: он начал водить руками по кроватке, надеясь, что не успел раздавить очки, но пока его попытки закончились неудачей.       Вдруг Гарри пришла в голову просто гениальная идея.       Ему ведь не хватает света, а в прихожей как раз его много: там, как и во всем доме, за исключением, пожалуй, только его чулана, хороший яркий свет. Гарри наклонился вперед и открыл дверцу, сразу же впуская в свою каморку теплые лучи лампочки. Он уже успел победно ухмыльнуться, слезая с кровати и наступая на мягкий ворс ковра, когда лягушка, верно, решившая, что все в этой жизни делается для нее, вновь квакнула, и Гарри видел, как этот проказливый шоколад прыгнул и пролетел прямо перед его носом. И все это происходило так четко, словно в замедленной съемке: вот Гарри, широко распахнув глаза, удивленно раскрывает рот: ему показалось, что лягушка усмехнулась — и пытается, протянув руки вперед, схватить ее, однако она ухитряется выскользнуть прямо из его пальцев и исчезнуть в длинном ворсе светлого ковра.       Может, шоколад этот и волшебный, но исчезнуть в идеально белом ковре тети Петуньи ему не под силу: Гарри даже без очков видит коричневое пятнышко, притаившееся, словно в зарослях джунглей: Гарри на секунду представил себя настоящим львом и тихонько нагнулся, не отводя взгляда с лягушки; на его губах появилась хитрая улыбка: он видел по телевизору передачу про льва, который охотился за зеброй. Из лягушки, конечно, никудышная зебра, но прямо сейчас Гарри целился, не двигаясь и стараясь не дышать…       Чтобы через секунду дверь, ведущая в гостиную, широко распахнулась; на пороге появился сначала огромный живот дяди Вернона в одном из своих праздничных костюмов (та самая пуговица, сдерживающая напор, была в шаге от того, чтобы сдаться и лопнуть — и чтобы увидеть это, Гарри даже не требовались очки), который ему, казалось, было тяжело туда-сюда впихивать при входе и выходе, а потом красное-красное, скорее даже кирпичного цвета лицо, искаженное яростью. Его густые усы поднялись в оскале.       — Ты!!! — размахивая руками, громко завизжал он, как самая настоящая свинья (если свиньи умеют визжать басом, конечно). — Что ты тут удумал! Шумишь, как стадо баранов! Там сейчас любимый фильм Дадли показывают, а из-за тебя ни черта не слышно!       Тут дядя Вернон будто бы увидел, что нахмурившийся и испуганный Гарри глядит на него своими огромными зелеными глазами, без линз очков кажущиеся еще более яркими, и это подействовало на него, как на быка красная тряпка: он раздулся еще больше, вобрал в себя воздуха, и в ту предшествующую секунду перед громким криком он стал похож на лягушку.       Лягушка!       Она ведь все еще пряталась в длинном ворсе густого ковра, наверное, испугалась дяди Вернона, и Гарри, надеясь сделать это незаметно, скосил глаза, чтобы увидеть коричневое пятнышко слева от себя, практически в углу.       Дядя Вернон, внимательно следящий за Гарри (будто он боялся, что «мальчишка» своими огромными гипнотизирующими зелеными глазами прожжет в нем дыру), перевел взгляд туда, куда смотрел Гарри, и замер: крик застрял в горле, глазенки распахнулись от злости, крылья носа расширились — и теперь дядя Вернон стал еще больше похож на свинью.       — Петунья!!! — громко закричал он, поворачиваясь сразу всем телом: шеи у него ведь не было. — Петунья, дорогая, иди сюда!!! Посмотри, что этот мальчишка сделал с твоим ковром!       Гарри испуганно переводил взгляд с дяди Вернона на лягушку, которая, кажется, приготовилась прыгнуть. Едва ли Гарри видел что-то, кроме коричневого пятна, но он сжал губы и принялся быстро-быстро раздумывать, как поступить.       На кухне тетя Петунья высоким голосом спросила: «Что?!» — и уже, судя по цоканью, шла прямо к ним.       — Петунья, этот поганый мальчишка — я знал, что нам не нужно было брать его, знал!..       Гарри не слушал. Он почувствовал, как напряглось его тело, а в районе сердечка грудь неприятно сжалась, в горле встал ком, но он проглотил это неприятное чувство и резко дернулся вперед с раскрытыми руками. В одно мгновение с ним лягушка прыгнула…       И снова пролетела сквозь ладошки Гарри, не сумевшего поймать ее. Гарри охнул; лягушка прыгнула слева от дяди Вернона, едва задев его штанину, и скрылась в гостиной.       Тетя Петунья, гневно сверкая глазами, пододвинула дядю Вернона в сторону и, упершись руками в бока, грозно глядела на Гарри, который был готов дернуться за лягушкой, но он-то был раз в десять — сто! — больше лягушки и вряд ли бы смог так легко проскочить мимо дяди Вернона, и поэтому, покачиваясь, поднялся, держась за стену, и посмотрел прямо на тетю Петунью, которая подходила еще ближе. Еще шаг — она оттолкнула Гарри от места, на который показывал дядя Вернон своими толстыми, как сардельки, пальцами и бранил Гарри.       Гарри едва смог удержаться на ногах: он отлетел к противоположной стене и ударился плечом о дверь своей каморки, пока тетя Петунья, наклонившись, рассматривала ковер. Он потер плечо, шипя от боли сквозь стиснутые зубы и хмурясь.       — Здесь ничего нет, Вернон, — постановила тетя Петунья, выпрямляясь и поворачивая длинную шею к дяде Вернону; Гарри не видел выражения ее лица: он был занят, думая, как он сможет сейчас проскочить мимо них — в частности, мимо дяди Вернона, — как вдруг оба Дурсля начали спорить между собой: дядя Вернон уверял тетю Петунью, что только что там было огромное темное пятно; тетя Петунья же, удостоверившись еще раз, ткнула пальцем дяди Вернону; он нагнулся — проход стал свободнее, из гостиной полился яркий свет.       Гарри смог проскочить между задом дяди Вернона и дверным косяком — он впервые обрадовался, что был такой маленький — и в два шага оказался возле стола, за котором еще сидел Дадли и, упершись тупыми глазками в экран телевизора, больше ничего не видел и не слышал, что-то жуя.       Гарри тут же принялся оглядывать гостиную, хотя ничего не видел: очки все еще лежали в чулане — но надеялся, что яркое шоколадное пятно будет заметно на полу вычищенной до блеска гостиной.       Но он потерпел неудачу: лягушки нигде не было видно. Гарри разочарованно вздохнул, сжав ручку в кулачок, махнул ею в воздухе, повернулся к столу, за которым сидел Дадли, все еще не замечавший его, и медленно и тихо обошел его со стороны, чтобы оказаться за спиной Дадли. Тот до сих пор не имел никакого понятия о том, что Гарри в комнате.       Внезапно раздалось негромкое «Бу!», едва ли перекричавшее телевизор, но оно возымело эффект: Дадли тут же подскочил и начал визжать, как свинья, оглядываясь в поисках того, кто — или что — мог издать звук.       Гарри тут же появился впереди Дадли, старательно пряча улыбку и делая вид, что ничего не происходит. Когда же они наконец встретились глазами, Гарри охнул: рот Дадли целиком был испачкан шоколадом. И почему-то у Гарри не возникло сомнений, откуда он взял этот шоколад.       — Ты съел лягушку! — громко воскликнул удивленный Гарри, вскинув брови, когда его внезапно грубо подхватили под мышки, тяжело дыша, и подняли над землей, понесли; Гарри брыкался и пытался вырваться, но толстые пальцы оказались очень цепкими; его поставили прямо перед дверцей его чулана и, когда дядя Вернон открыл ее (тут Гарри услышал тихое уханье и вздрогнул), Гарри решился взглянуть на него: его лицо было более красным, чем когда-либо, он дышал так тяжело, словно только что убегал от Злыдня тети Мардж, и его трясло, словно он только что вышел на улицу, постоял несколько минут под пургой и вернулся.       — Тебе запрещено поганый мальчишка — слышишь?! — запрещено покидать свой чулан до понедельника! — тыкая толстым пальцем прямо в лицо Гарри, завопил дядя Вернон, брызгая слюной: Гарри от этого жмурился и дергался назад, будто стараясь спасти себя от этой участи. — Ты в этом доме — никто! Если я узнаю, что ты что-то испортишь: ковер или что еще — ты пожалеешь, что родился на свет! И… Петунья, почему здесь сквозняк, ты открыла окно?! Мне дует, ты же знаешь!       — Я ничего не…       Но договорить тетя Петунья не успела: она закричала, но крик ее звучал глухо.       Внезапно погас свет и распахнулась входная дверь; судя по звукам, открылись и все окна: по дому начал гулять ледяной ветер, забегая во все углы и поднимая полы дядиного пиджака, трепля его жидкие рыжеватые волосы, а вместе с ветром и огромные хлопья снега, бушевавшие до этого на улице. Ураган, казалось, обрадовался открытым настежь окнам и дверям и зашел в гости.       По щекам Гарри текли слезы, но брови его были нахмурены и сошлись на переносице; губы были сжаты, как и его кулачки. Он смотрел исподлобья на испуганного дядю Вернона, который успел поменять цвет своего лица на серый и теперь смотрел во все стороны, пытаясь отыскать причину этой аномалии: где такое было, чтобы вдруг двери открывались сами по себе? — и когда он вновь посмотрел вперед, на Гарри, в его глазах промелькнуло осознание: он понял, кто за этим всем стоял, и теперь, открыв рот в оскорблении, отчего его усы смешно затопорщились, заносил руку для удара.       Гарри пропустил мимо ушей очередное плохое слово и не шелохнулся, лишь рвано вздохнул, словно в плаче; внезапно сверху, над головой дяди Вернона, лопнула лампочка, и занесенная рука сразу же стала прикрывать его макушку, он, испугавшись, съежился и принялся негромко ругаться.       — Исправь все! — рявкнул он из-под своего домика на Гарри, который смело и с яростью смотрел на него, сжимая кулачки.       Но Гарри не успел ничего ответить дяде Вернону, как тут его тут же взяли за воротник и практически кинули на кроватку в его темном чулане; дверь захлопнулась с такой силой, что сверху посыпалась краска и пыль на голову Гарри — он принялся чихать, — и снаружи прозвучал грозный голос дяди Вернона:       — До конца каникул в чулане просидишь!       Гарри резко поднялся и приник к маленькой щели в дверце, куда тетя Петунья раньше пропихивала особо маленькие бананы для него, силясь разглядеть хоть что-то: в прихожей царила тьма, дядя Вернон только что захлопнул входную дверь с левой стороны и, ругаясь, грузно потопал на кухню, где тетя Петунья явно не справлялась с сильным ветром, принесшим снег даже в прихожую.       Холодало. Гарри отлип от дверцы, включил свет — его лампочка осталась цела — и, нахмурившись, резко сел на кровать, сложив руки на груди; в это же мгновение раздался подозрительный глухой звук; Гарри распахнул глаза, на секунду позабыв про злость, и медленно, чувствуя, как по груди расползается подозрительное нехорошее чувство, поднялся с того места, где он сидел.       Он нащупал руками свои сломанные очки и поднял поближе к глазам: дужки поломались, а одно стеклышко выпало (Гарри нашел его там же). Гарри разочарованно и грустно выдохнул, поджав губы и вытирая дорожки слез, и попытался вставить хотя бы линзу обратно.       Внезапно в углу послышался шелест и шорох, а в следующую секунду к нему на плечо опустилась Беатрис, кажется, несколько напуганная всем подряд: и криками дяди Вернона, и хлопающей дверью, и слезами Гарри, которые все еще катились по щекам. Она мягко клюнула его за ухо, будто показывая этим, что Гарри не один — у него есть она и еще Драко, который ждет его письма. Который сдержал обещание и отправил подарок.       Подарок.       Гарри, принявшийся гладить указательным пальцем свободной руки Беатрис по макушке, едва не подскочил: кроме той самоубийцы, из-за которой и началась вся заварушка, была еще целая куча! Только теперь он будет намного аккуратнее.       Стеклышко вновь оказалось в оправе, но дужки отломились, кажется, с концами. Гарри отложил очки на полочку сверху, надеясь завтра — если ему позволят выйти из чулана — починить их скотчем.       Сова поддерживающе ухнула и улетела с плеча; Гарри принялся кусать губы, протягивая немножко трясущуюся руку к сваленным в кучу коробочкам шоколада.       Он не был виноват в только что произошедшем — ведь так? Он даже не хотел сделать ничего подобного. В груди, как ветер несколько минут назад, гуляла злость и обида: никаких мыслей о внезапно открывающихся дверях и окнах и взрывающейся лампочки. Казалось вообще невероятным думать о чем-то таком, когда так плохо! Да ведь Гарри и заклинаний-то таких не знает! Вряд ли он смог даже Люмос сделать с таким настроением.       Да и, конечно, вряд ли, что какой-нибудь волшебник стоял прямо за дверью их дома и поджидал, пока Гарри не начнут угрожать и оскорблять его — Гарри, поверившему на слово Драко, которого он еще никогда не видел, все-таки было смешно даже думать о таком. Такого чуда бы точно не случилось.       Но это значит, что он сделал это сам.       Теперь почему-то показалось, он был виноват в этом. То есть, конечно, он сделал это непреднамеренно, не специально, случайно, косвенно, но был виноват. Что-то такое, наверное, шло прямо из его души, из сердечка, что вдруг было выраженно в агрессивном потоке ледяного ветра, в хлестких комьях снега, будто все вокруг сопротивлялось вместе с Гарри и помогало ему держаться, более того, даже отчасти спало — если бы не взорвавшаяся без всякой видимой причины лампочка, он сидел бы с синяком на лице, дрожавший и рыдавший в подушку, как однажды до этого.       Гарри решил обязательно спросить об этом у Драко: быть может, с ним такое было когда-то. Или что-то похожее.       Хотя, возможно, Драко никогда не чувствовал себя так ужасно, как Гарри сейчас. Может быть, в семье его очень любят и не бьют, а лампочки над головами его родителей не взрываются, словно от того, что из него через край льются эмоции.       Гарри выключил свет в чулане, зевнув.       Может, в семье у Драко все хорошо: как минимум, у него есть мама и папа, а не злая тетка с дядей да их сынок, который портит Гарри жизнь похлеще самого дяди Вернона.       Дальше мысли Гарри перетекли в размышления о семье Драко. А потом перед его взором медленно, словно как собирающийся паззл, складывалась картинка, становилась все четче и яснее, будто Гарри вдруг надел очки: стоит мама, папа и он сам, с черными волосами, торчавшими во все стороны, с огромными зелеными глазами, смотрящими поочередно то на маму, то на папу, которые улыбались ему.       Лиц у них не было, но это не мешало Гарри представлять их, и любить всей душой, и улыбаться им так, будто они — действительно самое дорогое, что есть у него.       Гарри, кутаясь в теплый плед, уснул с влажным лицом и поднятыми уголками губ, почти что сложенными в улыбку.

***

      Утро началось подозрительно тихо. Во-первых, было уже не так холодно, как ночью, когда Гарри засыпал. Во-вторых, было на самом деле тихо: даже шум от телевизора не долетал до чулана. Никто не пришел будить Гарри, не топал по лестнице, не разговаривал.       Гарри, не открывая глаз, зевнул и, сев, потянулся. Было неприятное ощущение на щечках, как будто кожа сильно стянулась за несколько часов, что Гарри спал: но это были слезы, ведь он вчера уснул, плача.       Наконец Гарри открыл глаза, и в первое время ничего не изменилось: такая же темнота перед ним, как и под закрытыми веками; он потратил полминуты на то, чтобы разглядеть очертания полок, кроватки, двери во тьме — похоже, что вчера специальное отверстие, через которое обычно просачивались лучи утреннего солнца (на самом деле это был свет от лампочки, но ничего Гарри не мешало воображать, будто солнечные лучи могли достать до него), захлопнули снаружи, наверное, это был разъяренный дядя Вернон.       Крупная дрожь прошла по телу Гарри с макушки до ног, и он зажмурился, будто готовый к удару откуда-то сверху. Таким злым Гарри его не видел уже слишком давно, может быть, даже никогда: если бы не та взорвавшаяся лампочка, его бы, наверное, исколотили до синяков по всему телу.       Но на самом деле Гарри был очень горд собой: пусть сейчас его окутал страх, потому что он действительно был очень напуган, но тогда этого не ощущал, и гордость, потому что он тогда даже не моргнул перед лицом опасности!       Буквально перед лицом опасности.       Гарри про себя посмеялся над этой шуткой, в красках представляя себе красное, как гранат, лицо дяди Вернона, которое в диком, словно животном оскале уставилось на него.       И он не испугался!       Нет, конечно, очень сильно испугался, иначе, наверное, лампочка бы не взорвалась над их головами, тем самым спасая Гарри, но он был таким храбрым! Таким бесстрашным молодцом!       «Все же, — вдруг подумалось ему, пока он, вытянув ноги, теребил рукав своей синей рубашки, втрое больше его руки, — больше не стоит доводить до такого… вдруг магия во мне не сработает таким же образом… вдруг ничего не случится, я буду стоять слишком уверенным в себе истуканом, как те злодеи из фильмов, что смотрел недавно Дадли, и меня ударят. Нет-нет-нет-нет, я больше не позволю им меня бить. Я не хочу больше чувствовать боль…»       Гарри вдруг почувствовал, как сжались его кулачки в ответ на эту мысль, но в носу защипало, противоречивые слезки полились из глаз. Он не хотел больше давать дяде Вернону даже прикасаться к нему, не желал больше чувствовать синяки и ссадины. Гарри дал себе слово больше не плакать при Дурслях, нет, больше не даться Дурслям в лапы.       Внезапно в углу ухнуло, и на плечо Гарри села Беатрис, от неожиданности он вздрогнул. Она успокаивающе потерлась головой о его щеку, по которой все еще текли соленые горькие слезы. В ответ Гарри погладил ее и тихонько поблагодарил.       — Ты такая добрая… наверное, Драко такой же, — он улыбнулся, в ответ Беатрис ухнула и слетела с плеча.       Гарри вскочил на ноги на кровати, едва не запутавшись в синем в голубую полоску пледе, которым он укрывался ночью, пока отопление не разморозило дом, и приоткрыл дверцу чулана, выглядывая из нее одним глазком: в прохожей еще было довольно темно, но Гарри не был уверен, это из-за отсутствия лампочки или на улице еще солнышко не встало.       Распахнув дверь еще шире, чтобы могла пролезть голова, Гарри вынырнул и удивленно оглянулся: дверь на кухню была открыта, и там тоже было довольно темно, а вся мебель выглядела довольно расплывчатой, несмотря на то что там были самые большие окна во всем доме. Значит, Гарри проспал не так много, и Дурсли еще спали… Но это было только ему на руку: он подтянул штаны, рукава своей синей рубашки и нараспашку открыл дверцу. Вдруг Гарри испустил расстроенный выдох: он же вчера сломал очки, случайно усевшись на них… Но сейчас, пока тетя Петунья не спустилась готовить завтрак, укутанная в свой голубой халат с ужасными пушистыми в цвет халату тапочками, у Гарри был шанс взять скотч в тумбочке на кухне, где тетя Петунья хранит, кажется, всевозможные штучки для дома и не только.       Гарри кивнул сам себе и ступил на мягкий ворс белого ковра, в котором вчера пряталась шоколадная лягушка (в голову пришла мысль, что их осталось еще много, и он сможет наконец полакомиться ими, раздумывая об ответном письме для Драко), опираясь на стенку: он боялся в любой момент со всей силы грохнуться, и даже мягкость ковра не спасет от оглушительного шума, из-за которого проснутся Дурсли. Гарри от усилия даже высунул кончик языка, стараясь опустить и вторую ногу так же тихо, как первую. Когда он слез с кровати, все так же держась за стенку, он сделал шаг от каморки, в сторону кухни, и внутри вдруг показалась белая Беатрис, любопытно оглядывавшая прихожую; она выглядела серой в едва освещенной комнате (окошко над дверью не помогало никак), но ее карамельного цвета глаза сверкали.       Гарри приложил палец к губам, прося ее не издавать звуки, и двинулся дальше по коридору, едва касаясь кончиками пальцев стенок. Он наступал носочком на ковер, а потом, удостоверившись, что он пока не упадет, делал полноценный шаг, и так раз за разом, пока, спустя, кажется, вечность, не оказался на кухне. Здесь он сразу же дернулся к тумбочке, стоявшей возле двери, но резко замер, как вкопанный, краем глаза уловив нечеткое, расплывчатое движение: кто-то поднял руку и будто бы повернулся, но не издал ни звука. Гарри приоткрыл глаза и, чувствуя, как резко заколотилось сердечко, начал поворачиваться к окну.       За столом, спиной к Гарри, сидел человек. Светлые волосы, худая спина, сгорбленная над столом, голубая одежда… Гарри даже подпрыгнул, поняв, что это была тетя Петунья и, кажется, подперев рукой голову, глядела в окно в абсолютной тишине.       Она, казалось, не замечала Гарри совсем; ну, или, заметила, но решила не показывать этого.       — Тетя Петунья, доброе утро, — все еще довольно низким ото сна голосом пролепетал Гарри, съеживаясь под напором ощущения, что сейчас разразится что-то очень нехорошее, после чего он будет плакать еще долго.       Но тетя Петунья молчала. Она даже не дернулась, не повернулась, не сказала ни слова, будто никого, кроме нее, на кухне нет.       Гарри, посомневавшись, двинулся к ней: ему казалось, если он просто возьмет скотч и уйдет, это будет расценено как невежливость, и, возможно, тогда ему будет еще хуже.       — Тетя Петунья? С вами все хорошо? — положив ладошки на стол и приблизив свое лицо к тете Петунье, которая выглядела бледной при тусклом освещении солнца, которое, кажется, едва вышло из-за горизонта, спросил Гарри. Она вдруг повернула голову, и взгляд ее напоролся на зеленые глаза.       — С глаз долой, Поттер. — Неожиданно резко сказала тетя Петунья, практически рыча, как делает это дядя Вернон; Гарри подскочил от испуга и отпрыгнул ей за спину. — Бери, что хотел — поесть, что ли? — и возвращайся в свой чулан.       Гарри один раз повторять не надо было. Испуганный резкостью, он постарался бесшумно подойти к тумбочке, на острый уголок которой едва не напоролся спиной, достал оттуда скотч и бегом, не прощаясь, вылетел из кухни, из которой он на полпути к каморке услышал рваный вздох. Стараясь не думать об этом, он залез на кроватку, кусая и так покусанные губы, и постарался тихо закрыть за собой дверцу. Дрожащими руками он потянулся к выключателю; через две секунды чулан осветил тусклый теплый свет.       Теперь он снова находился в безопасности и, достав ручку и пергамент, вновь вложенный Драко в его письмо, принялся покусывать ручку в задумчивости, размышляя о его ответе. Но в голову совершенно ничего не лезло, и он решил перечитать, что писал ему Драко. Оглядываясь в поисках листа, который Гарри вчера никуда, кажется, не убирал, он медленно начинал паниковать, сердечко стучало все быстрее, и по лицу расползался страх: не мог же дядя Вернон случайно забрать листок, который просто выпал из чулана Гарри? Нет, конечно, мог, если бы Гарри вчера все-таки выронил его прямо в прихожую, но…       Внезапно по телу разлилось облегчение: Гарри нащупал пергамент под кроватью в ногах: он был пыльный и немного в паутине, помятый и с погнутыми углами, но все-таки написанный от руки Драко, а это грело сердце.       Перечитав письмо, написанное, кажется, немного более острыми и ровными буковками, чем раньше, Гарри вдруг заметил букву «М» возле имени Драко и, важно кивнув собственным мыслям, понял, что это была фамилия, как и на сургуче. Теперь ему стало очень интересно, какая же все-таки фамилия у Драко, и он хотел узнать, потому что ведь Драко знал, что его фамилия — Поттер, так почему же Гарри не мог поинтересоваться?       Гарри решил попридержать эту мысль в голове и задать вопрос где-нибудь под конец, а пока ответить на написанное. Он положил пока еще чистый пергамент на самую неудобную в мире подушку, одетую в синее постельное белье, и начал писать, стараясь не продырявить лист:       «Дарогой Драко! Я оченЬ рад что ты мне всетаки нАписал. Я Очень долго ждал твоего пиьсма! Мне козалось что ты больше не напишешь. СпасибО что все еще помнишь обо мне! Конешно я тебя прощаю. Я даже не сирдился. Только чучуть. И спосибо за подарок! Я хател съесть адну лягушкУ но она выскочила за дверь из моего чулана. Такой перепалох был! Ее съел Дадли. А после этого Дядя Вернон меня очинь напугал и разозлил! И случилось коечто сТрашное. Он начАл кричать на меня…»       Тут рука Гарри задрожала, и текст вышел совсем уж кривым, но Гарри нахмурился, поправил очки, закатил рукава рубашки и зачеркнул последнее, что он написал: во-первых, уж очень не хотел показаться слабым мальчишкой, которого может обидеть что-то незначительное, как, например, крики дяди Вернона, и, во-вторых, он твердо решил перестать обращать внимания на любые проявления злости дяди Вернона. Перечеркнув предложение еще несколько раз, он продолжил: »…Вдруг открЫлись все двери и окна! А у нас такая мителЬ что ужас! Поволил снеГ холод ветер. А потом ещЕ лампочка над Дядей взорволасЬ! Я не испугался сначла. Только утром когда подумал об этом решил что Магия както повлияла на то что произошло. Скажы Драко ты знаешЬ чтонибудь об этом? Мне бы очинь пригодились твои знания. Я тоже поздровляю тебя с Новым годом и Рождеством! Ты прав я думою что же тебе подарить но пока ничего не приходит в голову. Я хотел бы подарить тО от чего бы ты был очень рад. Не знаю смогу лИ придумать до тОго как отправлю письмо с Беатрис (она очень милая!) или нет но ты узнаешь об этом все рАвно. Надеюсь тебе понравится. Пиши почяще.

Гарри»

      Полдела было сделано: письмо написано, — через минутку Гарри его запечатает, и останется еще половина дела: подарок.       У Гарри всегда были проблемы с воображением и фантазией, но он отчаянно не сдавался и упорно хотел порадовать своего друга, который даже заботится о нем — Драко был первым человеком на всей планете, кто сделал ему такой щедрый сладкий подарок! Гарри не мог его подвести и отправить Беатрис с пустыми… э… лапками.       Мысль Гарри, пока он покусывал нижнюю губу в раздумьях, гуляла по всему, за что зацепится глаз:       «Солдатики… нет, у Драко наверняка такие волшебные… рисунок… нет, я рисовать не умею, да и это не так интересно… носки?.. я же не дядя Вернон! Тем более у меня нет хороших носков… одежду? Драко смогут купить его родители, да и моя одежда ему только «на вырост» — так ведь тетя Петунья говорит? — Дадли ведь большой… ест много… ест? Точно!»       Гарри даже подпрыгнул, когда идея озарила его сознание. Он ведь мог приготовить что-то для Драко!       «Но еда портится, — Гарри нахмурился. — Сделаю то, что не портится!» — и вновь расслаблил лицо.       Вряд ли Гарри мог сказать, сколько времени прошло перед тем, пока он, в голове перечисляя известную ему еду, наконец догадался, что мог бы подарить, но, когда он вновь вышел из чулана, чтобы попросить помочь тетю Петунью, стало намного светлее — он даже немножко расстроился: наверняка дядя Вернон уже спустился, а тетя Петунья уже начала ему готовить и только поругает Гарри, но он не хотел больше трусить, и потому, расправив плечи, медленно направился на кухню.

***

      — Нет.       — Но почему «нет»?! — воскликнул Гарри удивленно в ответ.       — Тебе что сказали?! — взъелся дядя Вернон, даже не отрывая глаза от телевизора. — Ты ведь все сожжешь! «Нет» значит «иди к ч…»…       Но дядя Вернон продолжить эту фразу, часто гулявшую по дому, не сумел: тетя Петунья шикнула на него, и тот, съежившись, кинув взгляд на нее, вернулся к просмотру.       — Потому что зачем тебе это? И вообще, ты знаешь, какой бардак в гараже? Почему до сих пор не убрано? — тетя Петунья даже не отвлекалась от помешивания пресладкой овсяной каши на плите.       — Я хочу угостить друзей в школе, — у Гарри уже была кое-какая предыстория, и он был готов ей воспользоваться, когда вдруг раздался смешок за столом, и Гарри резко обернулся: это Дадли оторвался от телевизора, чтобы поиздеваться над Гарри.       — У него нет друзей! — Дадли неприятно засмеялся; Гарри, устремляя взгляд на тетю Петунью, нахмурился и обхватил себя руками.       — Они есть! — воскликнул он, будто пытался убедить самого себя. — И они со мной не потому, что боятся меня!       Дадли на несколько секунд замолчал, тупо пялясь на Гарри и обдумывая: звучало ли это для него обидно или нет.       Возможно, думать ему надоело, поэтому он с равнодушным лицом отвернулся к телевизору. Гарри подумал, что Дадли выглядит ужасно глупо, когда сидит вот так целыми днями, пялясь в эту коробку, когда тетя Петунья просто откармливает его. И он понял, что завидовать тут нечему. Ну, есть, конечно, чему, но не этому точно. Возможно, Гарри и сам был бы рад сидеть сутками у телевизора, но пример Дадли, который мог даже солнца не видеть сутками и был явно тупее Гарри, не вдохновлял.       Удивленный этим новым мыслям, Гарри вдруг вспомнил, что так и не спросил у Драко, какая у него фамилия.       Он решил отложить это на потом, а пока его главной целью было убедить тетю Петунью помочь.       — Тетя Петунья, пожалуйста, просто покажите, что делать, и я…       — Нет. Ешь и иди в гараж убираться. Слой пыли толщиной в тебя уже лежит. — Тетя Петунья кивнула на Гарри, даже не смотря на него, и сразу же начала командовать (оказалось, «ешь» значит еще и «помоги расставить тарелки и приборы»): достать тарелки и ложки, поставить на стол, достать кружки и поставить чайник; и еще куча всего, от чего Гарри забегался уже с самого утра и пожалел, что спал так мало. Но он очень надеялся, что, разобрав мусор в гараже, сможет уговорить тетю Петунью ему помочь, тем более, оказалось, сегодня дядя Вернон забирает Дадли с собой на работу.       Гарри чувствовал, что Драко, несмотря на его увещевания, что ему не нужен ответный подарок, что-нибудь ждет в ответ и наверняка обрадуется тому, что Беатрис ему принесет. Гарри представлял расплывчатое лицо Драко («Интересно, а он рыжий? Или, может, у него черные волосы, как у меня?» — думалось ему в этот момент) и широкую улыбку на его лице, когда он возьмет в руки коробочку, на которой его косым почерком будет написано «Для Драко. Гарри». Он улыбался и гордился собой за такую прекрасную идею, которую он точно-точно, ради Драко, воплотит в реальность.

***

      Реальность была не согласна с надеждами Гарри, и через час после завтрака, перемыв всю оставшуюся посуду, с подвернутыми рукавами огромной рубашки, в легкой рваной курточке со сломанной молнией и практически босиком, потому что маленькие кроссовки были дырявыми сразу в нескольких местах, он под строгим надзором тети Петуньи перебирал тот мусор, что был способен поднять, и вытирал пыль на полках, а чтобы до них дотянуться, вставал на треногую табуретку. Работа шла очень медленно и муторно, потому что оказалось, что весь мусор дядя Вернон складывал сюда, видно, переживая, что тетя Петунья его выкинет, если он окажется на пороге дома. Гарри тихо посмеивался, думая, что дядю Вернона все-таки настиг зоркий орлиный взгляд тети Петуньи, для которой все было нипочем, если на кону стоит чистота ее дома.       Гарри чихнул, и с полочки поднялся столб пыли. Тетя Петунья шагала где-то за его спиной, бормоча себе что-то под нос и закалывая длинные светлые волосы повыше, чтобы не мешали. Гарри обернулся и несколько секунд глядел на желтоватые, а под грязно-желто-оранжевым светом лампочки над их головами рыжеватые волнистые волосы в низком хвосте, и подумал, что его мама, должно быть, тоже была блондинкой. Гарри скорчил гримасу в тот самый момент, когда тетя Петунья, заметившая тишину, сложив руки на груди, обернулась и встретилась с ним взглядом. Глаза его в сию же секунду округлились, лицо сгладилось, и он прошептал тихое: «Ой», — быстро отвернулся и принялся рьяно тереть полочку, вставая на носочки, чтобы работа шла тщательнее.       Тетя Петунья все это заметила: Гарри услышал стук ее сапог по бетонному полу гаража, который становился все ближе и ближе; вдруг цепкие тонкие пальцы схватили его за локоть; Гарри обмер и испуганно уставился на лицо тети Петуньи, находившееся пугающе близко. Она смотрела по-злому прямо в его глаза, будто готовясь отругать Гарри за какие-то очень серьезные проделки, разрушившие полдома, но потом она, поджав губы, отпустила его и, разворачиваясь на каблуках, проронила:       — Заканчивай со следующей полкой и возвращайся помогать готовить обед.       Через пять секунд она вышла из гаража, громко хлопнув дверью; Гарри вздрогнул и едва удержался, чтобы не свалиться с пошатывающегося стула. Только теперь он смог вдохнуть полной грудью (и сразу закашлялся, потому что от резкого хлопка поднялась пыль) и почувствовать, что его щека изнутри болит: он искусал ее.       Гарри свободной от грязной тряпки чумазой замерзшей ладонью потрогал щеку: она тоже была почти что ледяной, — и, чувствуя, как пробирается холод сквозь его тонкие джинсы, ускорился: спрыгнул со стула, переставил его чуть дальше, к следующей полке, запрыгнул на него, держась за полочку, чтобы не упасть, и принялся передвигать туда-сюда предметы, лежавшие там, чтобы вытереть пыль. Вообще-то так было делать нельзя: тетя Петунья говорила, что так пыль все равно остается, а лучше убираться тщательнее, но Гарри все меньше и меньше чувствовал каменеющие пальцы и очень не хотел, чтобы на него кричали, когда он заболеет, поэтому, время от времени оглядываясь на дверь, он старался как можно быстрее со всем покончить.       Он закончил с комком пыли в углу и принялся снова передвигать коробочки в то место, где они были до этого, когда вдруг его табуретка пошатнулась, он, спасаясь, ухватился свободной рукой, в которой не было тряпки, за полочку, но случайно схватил маленькую открытую коробку с чем-то, чего он не видел, потому что он едва доставал подбородком до самой полки, и коробочка полетела вниз. Вместе с Гарри. Он охнул, зажмуривая глаза, испугавшись, а когда оказался на ледяном полу, распахнул глаза и подпрыгнул, вставая: боялся, что из-за шума тетя Петунья придет его ругать. Он старался не обращать на ноющую боль сзади, быстро поставил стул и повернулся, нагибаясь за коробкой и рассыпанными по полу фотографиями.       Фотографиями?       Гарри опустился острыми коленками на шершавый пол, зашарил по нему и едва разгибающимися пальцами поднял с земли одну из маленьких фотографий. Казалось, она была снята очень давно. Было тяжело разглядеть тех, кто на ней изображен, но он с этим справился и вдруг перестал дышать. Он щурился, внимательно разглядывая две фигурки, изображенные на маленькой карточке. Одна из этих фигур была с желтоватыми волосами, не достающими плеч, а другая — с темно-рыжими, густыми, длинными.       Та, что слева, со светлыми, очень сильно походила на тетю Петунью: вспышка освещала ее лицо. А справа девочка была другой. Пониже, не с таким вытянутым лицом, она словно смеялась, одной рукой держась за ладонь той, которая была похожа на тетю Петунью, а вторую держала за спиной, будто что-то пряча.       Гарри, мысленно пытаясь успокоить быстро забившееся сердце, резко вскинул голову, отчего очки едва не слетели, и потянулся к другой фотографии, по левую сторону от него. На ней было светлее, явно снимали в погожий солнечный день: та же рыжеволосая девочка в темно-зеленом платьице со свободными рукавами до сгиба локтя; подол немножко задрался над коленками вытянутых вперед ногами, закинутых друг на друга; голова девочки была опущена над книжкой, которую она держала перед собой на ногах, спиной опираясь на большое дерево, за которым все было зеленое-зеленое. Казалось, еще немножко, и Гарри сможет разглядеть рисуночек на платье девочки, но глаза никак не хотели всматриваться еще сильнее, и он, кусая губы, на коленях пополз к другой фотографии, упавшей «лицом» вверх. Те, что держал в руках, он положил возле себя.       Оказалось, что на ней правда было изображено лицо, и Гарри посмеялся бы, если бы не чувствовал себя так, будто пытается, как супергерои в кино, найти нужный провод и обрезать его.       Лицо это было знакомым: оно, вытянутое, было еще не обрамлено строгостью и морщинами, со светлыми волнистыми волосами и поджатыми губами, словно было неохота фотографироваться. Тетя Петунья сильно изменилась с детства, разве что форма челюсти и прищуренные глаза напоминали о той, что Гарри помнил.       Но это все было неважно: он сразу же выпустил из рук фотографию тети Петуньи, перевернул лежащую вот тут же коробочку, под которой оказалась маленькая стопочка фотографий, кинул в коробку тетю Петунью и начал рыться в новых фотографиях, вглядываясь в каждую так тщательно, что скоро глаза заболели. В сердце его билась надежда, разом возникшая из неоткуда, но крепко въевшаяся в мозг, заставлявшая его кусать губы, нервничая, и судорожно перебирать карточки, надеясь отыскать то самое лицо так же близко, как сейчас он видел маленькую тетю Петунью. Но на карточках появлялись разные девочки, и ни одна из них не была рыжей; если бы Гарри мог себе позволить, он бы выругался как дядя Вернон, когда его любимая команда пропускает гол. Движения его пальцев, теплеющих от его тяжелого теплого дыхания, были резкими и нервными. Казалось, что по спине начал катиться тяжелыми каплями пот от того напряжения, что он испытывал.       Раз за разом отбрасывая от себя не те фотографии, он начинал переживать все больше и больше; пальцы затряслись, но не от холода; перед глазами все поплыло; сердце его съежилось под натиском разрушающейся надежды, которую он только что обрел.       Вот тетя Петунья уже старше тянет кого-то от себя, но от человека видна только тонкая напряженная рука.       Следующая фотография слишком смазанная, чтобы вообще разглядеть что-то за непонятными фигурками по бокам.       Гарри опустил карточку на пол, шмыгая носом. Ни одной фотографии, где он смог бы разглядеть лицо девочки, которая казалась знакомой и родной.       Он утирал быстрые колючие слезы, пытаясь сдержать хлынувшее разочарование, но комок в груди никак не желал распутываться. Один-одинешенек, он вдруг закрыл глаза холодными дрожащими руками и заплакал, не пытаясь спрятать звук от острого слуха тети Петуньи, потому что она бы не услышала его из кухни.       Гарри плакал и не мог остановиться, сам не зная, почему так поверил в то, что…       Он протянул руку к единственной фотографии, оставшейся перевернутой: она лежала между одной из тех, что он просмотрел, наверное, приклеилась к обратной стороне. Подняв карточку к себе, Гарри долго пытался приглядеться, но мешали слезы. Спустя несколько секунд он шмыгнул и утер слезы с носа рукавом курточки, а затем вдруг ахнул:       — Мама!       С фотографии на него, немножко повернувшись в сторону, глядела рыжая-прерыжая девочка с огромными зелеными игривыми глазами, она широко улыбалась, словно едва сдерживала смех; видны были даже маленькие веснушки на носу и щеках, а из-за улыбки был виден ряд белых зубов. Казалось, будто девочку резко окликнули, она хотела повернуться к тому человеку, но здесь ее держал объектив фотоаппарата. На удивление, фотография даже не казалась смазанной. Она была идеальной. И ему казалось, что черты ее лица были смутно знакомыми.       И дело было не только в том, как она снята; скорее в том, кто на ней.       А на ней была мама. И Гарри больше чувствовал это, чем просто видел; ему просто казалось, что девочка на фотографии — его молодая мама, но отчего-то сердечко так быстро застучало, в момент согревая его; ему так хотелось знать наверняка, что она — это действительно мама, именно та, чьего лица он не помнил и, казалось, никогда не видел, но та, которая заслуживала всего его сердечка и всей его любви, на которую он был бы способен.       Внезапно снаружи раздался громкий голос, грозно звавший его по имени. Гарри резко вдрогнул и в мгновение оказался на ногах. У него было несколько секунд, чтобы собрать все эти фотографии в коробку, поставить все еще валявшийся в нескольких шагах стул и забросить коробочку в самый угол полки, чтобы тетя Петунья не заметила, что он нашел — отчего-то ему казалось, что она непременно заберет все фотографии и, чего хуже, разорвет. И тогда Гарри больше никогда не увидит очертания знакомого лица с большими зелеными глазами.       Но он успел только спрятать фотографию девочки в карман его широких джинсов, а затем дверь быстро распахнулась. На пороге стояла злая тетя Петунья и шумно дышала.       — Ты что, не слышишь, что я тебя зову?! — воскликнула она, подходя ближе и угрожающе упирая руки в бока. — А это что такое?!       Тетя Петунья показала кивком головы на валявшиеся фотографии вокруг коробочки, в которой уже лежала маленькая стопочка. Спустя секунду она сначала побледнела, словно вспомнив, а затем очень громко и пугающе закричала:       — Что это?! Откуда оно у тебя?! Что ты видел?!       Гарри в ответ мог только съеживаться и делать маленькие шажочки назад. Он очень пугался, когда тетя Петунья начинала так неистово кричать, поэтому прямо сейчас он виновато хмурил брови и чувствовал, как по пальчикам разливается дрожь.       Нет, он больше не хотел бояться.       Ему стоило больших усилий вдохнуть под громкие крики тети Петуньи, расслабить лицо и открыто и смело уставиться прямо в ее глаза: она вздрогнула, но Гарри не знал, от чего именно. Затем он медленно ответил:       — Я ничего, — Гарри намеренно подчеркнул это слово, но не для тети Петуньи, а, скорее, для себя, — не видел. Оно упало случайно, я уже почти собрал.       Тетя Петунья, судя по всему, опешила. Возможно, она была в шоке: так и замерев с открытым в крике ртом, нагнувшаяся, как черная дождевая туча над Гарри, она недоуменно смотрела в его зеленые глаза. Возможно, прямо сейчас в ее голове мысли наплывали одна на другую: ей стоит продолжить кричать и отругать за дерзость, как это делает дядя Вернон, или, может, ей стоит принять, что Гарри теперь может постоять за себя. Как бы то ни было, Гарри видел просто ошарашенное выражение лица тети Петуньи и старался унять дергающуюся нижнюю губу, будто он собирался плакать прямо сейчас. Но нет, он не хотел, (Гарри сжал руки в кулачки) показывать тете Петунье, что она может расстроить его так сильно: Дурсли слишком долго пользовались им, относились к нему, как к вещи, и не считали за человека. Нет. Гарри такого больше не хотел.       Одинокая слезинка скатилась по дрожащей от напряжения щеке; но он не стал вытирать ее; он так и стоял, ожидая, будто оплакивая того Гарри, который еще недавно лежал в своей каморке и давился от беззвучного плача, потому что тетя Петунья очень не любит, когда он плачет слишком громко; того Гарри, который засыпал с горящими по всему телу лиловыми синяками, а просыпался с уходящими бледно-желтыми. Наверное, именно эта способность не нравилась дяде Вернону, поэтому он предпочитал бить посильнее и так, чтобы потом еще пару дней болело место.       Хватит.       Казалось, тетя Петунья вдруг пришла в чувство: она медленно разогнулась, ее руки повисли вдоль тела, она вздохнула и молча кивнула на раскиданные фотографии, что Гарри расценил как приказ убрать.       «Хорошо, я уберу, » — решил он так, будто делал одолжение, и это его рассмешило. Как только тетя Петунья отвернулась и направилась к выходу, он позволил себе победно ухмыльнуться. Кажется, этот раунд был за ним.       Но нужно было поскорее заканчивать с уборкой и идти помогать готовить. Кажется, он проголодался.       Да и кого он обманывает: ему очень хотелось упросить тетю Петунью помочь ему с готовкой.       Отчего-то ему казалось, что она не откажет.

***

      — Нет. И если ты еще раз подойдешь с такими глупыми вопросами, — тетя Петунья угрожающе уставилась на него и занесла деревянную ложечку для удара. Гарри, к своему изумлению и радости, даже не дернулся, как это бывает всегда, стоит кому-то поднять руку возле его лица.       «Откуда это?..» — только и успел подумать он, когда, словно против своей воли — он понимал, что, скорее всего, в итоге будет сидеть в чулане и дуться на тетю Петунью и на самого себя, — продолжил уговаривать; ему казалось, что осталось совсем немного поднажать:       — Почему «нет»?! Это нечестно! Я и для вас сделаю! Дадли точно-точно понравится!       Приплетать Дадли — это, чаще всего, гиблое дело. Но когда ты говоришь не о проделках в школе и причине возникновения очередного синяка, а о чем-то вкусном, что, очевидно, «Дадличку» понравится, это может сработать.       Вообще-то спорить с тетей Петуньей очень страшно, потому что это может закончиться… легально. То есть летально, да.       Казалось, на секундочку тетя Петунья замерла и задумалась, взвешивая все за и против.       «Но уж точно не Дадли.» — пронеслось в голове.       — Нет.       Гарри разочарованно выдохнул и повернулся, чтобы выйти из кухни, как вдруг из приоткрытой двери внезапно появился Дадли («Подслушивал, что ли?» — подумалось Гарри) и спросил, механически оглаживая живот:       — Что мне понравится?       Ага. Тетя Петунья на крючке: она вдруг резко обернулась и помчалась навстречу своему Дадличку. Крепко прижав к себе в объятии, она затараторила:       — Ох, Дадличек, он подал мне такую замечательную идею!       Гарри никогда не замечал, что Дурсли, между собой переговариваясь о нем, никогда не называют по имени.       — Какую же? — Дадли вопросительно уставился на тетю Петунью, уголки его губ поползли вверх, и за щеками исчезли глаза. Он ждал кульминации ее слов.       — Я не уверена, что он справится один с тем, чтобы нас не отравить, поэтому мне, конечно, придется ему помочь, чтобы все получилось идеально и чтобы моему любимому Дадличку понравилось, — тетя Петунья оставила влажный поцелуй на лбу Дадли, отчего тот сморщился и попытался оттолкнуть ее.       — Да что уже?! — нетерпеливо воскликнул он, хмурясь и вытирая рукавом теплой кофты лоб.       — Он приготовит нам печенье. Да, Дадли, твое любимое, песочное.       Гарри издал тихий победоносно-восторженный звук и, поправив очки, растрепал волосы. Полдела сделано.

***

      — Беатрис! — шепотом позвал Гарри, заглядывая в свою темную каморку, — пока никто не видит, я решил спросить, нужно ли тебе полетать. Только не улетай обратно к Драко, я ему готовлю подарок!       Беатрис опустилась на кроватку перед Гарри и ухнула, что он расценил как согласие со всем, что он сказал и о чем попросил.       Выпустить Беатрис, на удивление, было довольно просто, никаких проблем с Дурслями не возникло, возможно, потому, что сегодня дядя Вернон на всю громкость включил футбольный матч (каждый день одно и то же). Погладив ее по белой макушке, он еще раз попросил обязательно вернуться за письмом и подарком для Драко.       На секунду он вспомнил, что так и не спросил Драко о его фамилии, и для себя накрепко решил обязательно спросить прямо сейчас.       — Мальчишка, иди сюда! — раздалось из кухни; Гарри от неожиданности подскочил на месте и помчался к приоткрытой двери.       Как только он ступил за нее, на него вдруг что-то налетело и ослепило: он запутался, стал сдирать это что-то с своего лица, и, только стянув, рассмотрел поближе и понял, что это был его зеленый фартук для кухни.       За столом никакого смеха не раздавалось; возможно, Дадли был занят тем же, что и дядя Вернон: материл и оскорблял каждого неугодного человечка из телевизора.       — Сегодня на ночь замешаешь тесто, а завтра, как мои мальчики уедут, приготовишь, — гремя кастрюлями, приказала тетя Петунья.       — Но вы сказали…       — Я помню, что я сказала, — резко оборвала она Гарри и достала из шкафчика пластиковую миску, в которой обычно мешала тесто, поставила ее перед Гарри и полезла за мукой.       Гарри на секундочку подумал, что это будет та еще му́ка, но ради Драко он на это пошел и ради Драко доведет до конца.       Они же друзья.

***

      Закончил он далеко за полночь. Уже все спали, даже тетя Петунья присела за столом и, кажется, задремала, положив голову на ладонь упирающейся на стол локтем руки, когда тесто наконец приняло правильную консистенцию.       Гарри, весь в муке и с тестом на щеке и в волосах, вытер вспотевший от усилия лоб, отчего и на нем осталось немного теста, и отставил от себя миску, затем, стараясь не издавать лишних звуков, спрыгнул с шатавшегося и норовящего свалить Гарри стульчика. Он переставил стул поближе к раковине и дотянулся до крана, смыл тесто и муку с рук и головы и выключил воду. Затем он опять бесшумно спрыгнул со стульчика и подошел к тете Петунье, на ходу вытирая об себя мокрые руки (джинсы стали неприятно липкими и прохладными), а капельки с волос мочили плечи.       Она, кажется, спала прямо здесь, потому что Гарри слышал ее размеренное дыхание и сопение и неловко топтался на одном месте, не зная, будить ли ее.       С одной стороны, она, наверное, устала. С другой же, почему-то она обещала помочь, а сама скинула все на Гарри, которому было, вообще-то, очень тяжело мешать густое тесто и поднимать огромный пакет муки!       Гарри прикусил губу и нахмурился. Он ведь не мог просто взять и оставить здесь тетю Петунью, так? Возможно, когда она проснется и не обнаружит его, будет ругаться, а этого Гарри не хотел. Скорее всего, она будет расстроена, а это… это для него слишком жестоко — специально расстраивать кого-то. Даже если этот «кто-то» постоянно за пустяки ругает. Гарри обиженно поджал губы и сложил руки на груди, отчего ладошки оказались в муке, которую он случайно стер с фартука.       Гарри снова повернулся к раковине. На секундочку он подумал, что, наверное, было бы намного лучше, если бы тетя Петунья проснулась без его вмешательства… и, наверное, не смогла бы скинуть на него вину…       Гарри двинулся к раковине, громко топая. Тетя Петунья не просыпалась.       Он залез на табуретку, включил воду и, помыв ручки еще раз, внимательно, раздумывая, прищурился. А затем громко спрыгнул со стульчика, и тетя Петунья, сильно вздрогнув и едва не уронив голову на стол, проснулась и вскинулась, ошалело оглядываясь по сторонам, наверное, только что вынырнув из какого-нибудь хорошего сна и не успев привыкнуть к смене реальностей. У Гарри такое бывает часто с тех пор, как в его жизни появился Драко.       Он внезапно вспомнил, что так и не приписал к его письму вопрос о его фамилии, но снова отложил на потом. Все-таки печенье для него пока что важнее.       Тетя Петунья резко встала со стула; вид у нее был помятый, на правой щеке рубцами, которые скоро сойдут (Гарри однажды проснулся и, увидев на щечке глубокие линии от подушки, испугался, но затем они прошли), отпечаталась рука, половина лица была красная, и это все отчего-то выглядело смешно для Гарри, но он сдержался и коротко и неловко улыбнулся. Тетя Петунья, хмурая, немного сутулая и с поджатыми губами, подошла к нему, не смотря в глаза, увидела миску и в мгновение ока оказалась рядом с ней. Она помешала ложечкой, которую Гарри забыл убрать, густое тесто и коротко и удовлетворенно кивнула. Затем молча, вытащив ложку, убрала миску в холодильник и протянула к Гарри руку. Тот в ответ, смотря на тетю Петунью, вопросительно нахмурился, заламывая руки и не зная, что делать, но вдруг она хриплым и низким ото сна голосом, все так же не смотря на Гарри вовсе, рявкнула: «Фартук!» — и он, вздрогнув от неожиданной резкости, испугавшей его, начал снимать фартук, но задел очки, и они полетели на пол; Гарри быстро за ними нагнулся, вдруг тетя Петунья тяжело вдохнула, как будто собиралась сейчас отругать его за то, что его очки упали; Гарри, едва видевший свои очки на кафеле кухни, сделал шаг поближе к столешнице — прямо под ней они и лежали, — и, схватив очки пальчиками, разогнулся, но вдруг он почувствовал тупую, но сильную боль в затылке и негромко охнул; выпрямив спину, он начал тереть затылок и слепо оглядываться, словно не мог понять, что случилось; рука тети Петуньи была возле его головы; ее лица Гарри не видел, но мог понять, насколько оно было разъяренное: тетя Петунья практически никогда не била его.       Он дрожащими от подступающей обиды и печали нацепил очки, которые сразу же скатились на край носа, норовя снова упасть, и быстро снял фартук с головы, развязал сзади и, едва не выронив, положил на протянутую тетей Петуньей руку. Она сразу же отвернулась от него: это был сигнал, что ему пора, — Гарри, не прощаясь, помчался в свою каморку, шмыгая носом — одновременно с этим он надеялся, что тетя Петунья этого не услышала.       Дверцу он закрыл так тихо, как только мог: она все-таки под конец скрипнула, но из кухни не показалось любопытного лица тети Петуньи.       И замечательно. Видеть ее Гарри не хотел.       Он сидел с выключенным светом, поджав под себя ноги, на пледе, и вытирал слезы кулачками, пока сердечко в груди грустно сжималось под натиском всей той обиды и разочарования, что он испытывал; ему вдруг стало холодно, словно собственные слезы, перемешанные с грустью, волной накрыли его с головой.       «Как же так? — думал он, кусая губы и тихо всхлипывая. — Нечестно, несправедливо!»       Он не понимал, почему это произошло, почему тетя Петунья ударила его, почему вообще была так сердита весь день, почему из-за какого-то пустяка так сильно разозлилась, почему она никогда ничего не объясняет, почему, почему, почему… Мысли перемешались, обида и грусть потихоньку сошли на нет, оставив после себя мокрое пустое место, которое сразу же заняла ярость.       «Почему я вообще позволил себя ударить?!» — вскинул Гарри голову, глядя куда-то в темноту. Кажется, здесь были полочки; в углу на одной из них был поезд, подаренный ему Драко полгода назад.       Почему он несколько часов назад для себя решил, что больше никогда не даст никому из Дурслей себя бить, а сейчас…       «Я не мог увидеть, что она меня ударит!» — подумал он, снова вытирая дорожки соленых слез, которые неприятно щекотали нос, скатываясь по его лицу.       Гарри казалось это ужасным: бить, когда человек не может ответить, отойти, сделать что-то, — это несправедливо, он не мог предугадать такого!       Он положил голову на подушку и съежился, подложив под щеку ладошку. Он лежал с раскрытыми глазами, крепко сжатыми губами, и думал о том, когда наконец уедет отсюда. Вытащит за порог свой чемодан, если у него наберется столько вещей, закроет за своей спиной дверь и никогда не вернется.       Возможно, это произойдет совсем скоро, как только ему исполнится одиннадцать лет. Тогда он, судя по словам Драко, поедет в Хогвартс. А там… там он найдет себе хороших друзей, самых лучших, научится настоящему волшебству и… и познакомится с Драко вживую. Возможно, это будет лучший момент в его жизни: он так радовался каждому его письму, и мысль об их не такой скорой, но очень желанной первой встрече теплилась в груди, и тепло ее было не такое яркое и горячее, как ярость или ненависть, нет; оно согревало, но если бы он коснулся этого огонька, то не обжегся бы, а, наверное, почувствовал, как по его телу разливается спокойствие и даже, может быть, ощущение радости. Гарри верил каждому слову Драко и очень надеялся, что тот в ответ испытывает хотя бы похожие ощущения.       Гарри закрыл глаза, немного поерзал, отчего плед сильно сбился и оказался свернувшимся в кучу в ногах, но его это не беспокоило. Он думал дальше.       Драко был замечательным другом, хоть и знал Гарри его только по скачущим буквам, в последнее время ставшим острее и ровнее, но это не мешало дорожить им. Он хотел сделать Драко приятно, пусть он и сказал, что ему ничего не нужно, но, скорее всего, он просто полагал, что Гарри не сможет ничего купить.       «А я молодец», — подумалось ему; стало так легко, даже немножко хорошо, и он улыбнулся.       Гарри и не заметил, как уснул.

***

      Утром он проснулся, чуть ли не подскочив на месте, от громко хлопнувшей двери, кажется, кухонной. Он нахмурился и принялся тереть глаза; лицо стянуло высохшими слезками, оно горело, наверное, Гарри отлежал щеку; очки обнаружились возле подушки, свалившиеся во время сна.       Гарри не забыл вчерашний вечер, но все эмоции словно ушли вместе со слезками и впитались в подушку и его огромные рукава. Сейчас стало во много раз легче, только он чувствовал себя слишком уставшим для утра, словно снова поспал недостаточно.       Так и не прекращая хмуриться, Гарри медленно выполз из своего чулана, словно боясь издать какой-то шум, и встал на носочки, держась за стенку ручкой. На самом деле, так и было: он очень не хотел привлекать ничьего внимания.       Гарри направился к входной двери, размышляя, который сейчас час, ждет ли его за дверью Беатрис или почтальон… но Гарри, уже поднявший руку, не успел притронуться к ручке, потому что его вдруг окликнули с верха лестницы:       — Гарри!       Этот гаркающе-избалованный голос с тянущимися время от время гласными заставил Гарри вздрогнуть и быстро вздохнуть носом. Он обернулся, криво улыбаясь Дадли, опустившему свою ногу на первую ступеньку лестницы.       — Что, Дадли? Тебе нужна помощь? Сам не спустишься?       В ответ Дадли подозрительно прищурился и выпятил нижнюю губу, затем поставил вторую ногу на следующую ступень.       — Ты чего забыл снаружи? Ждешь кого? Или наконец убежать хочешь? Всем здесь будет лучше без тебя. Мама и папа ждут и надеются, когда тебя уже заберут куда-нибудь.       Дадли делал очень медленные шаги вниз по лестнице, и это несказанно раздражало и так шаткие нервы Гарри. Но он в ответ лишь негромко усмехнулся и сложил руки на груди.       — Надеюсь, это произойдет скоро. Не могу находиться с тобой в одном доме. Как будто… на ферму приехал.       Дадли вскинул брови и с явным вопросом в глазах немножко ускорился, но в это время Гарри, не опуская головы, уже был на половине пути к кухне. Еще пара секунд — и он преодолел всю прихожую, ни разу не свалившись.       На кухне уже хозяйничала тетя Петунья, а отчего-то сердитый дядя Вернон сидел за телевизором.       Гарри тяжело вздохнул и поспешил уйти от двери подальше, боясь, что до Дадли все-таки может дойти смысл сказанных им слов.

***

      Для себя Гарри раз и навсегда было решено, что он больше никогда — никогда в жизни!!! — не будет печь что-то. Он обжег руки, только поставив духовку разогреваться, затем, переливая тесто в специальные формочки, вспомнил, что не смазал их; пришлось быстро переливать обратно и мыть, пока тетя Петунья не видит, потому что из-за этого пустяка наверняка бы поднялось много шума, а пока он и так справляется! Ну, не совсем справляется, но пока дом не горит.       Но это, казалось, было ненадолго. Гарри успел пролить тесто на столешницу, затем на духовку, потом еле засунул тяжелый противень, пока тетя Петунья наотрез отказывалась помогать (Гарри, вообще-то, было очень обидно — он правда не справлялся, ему просто не хватало сил), и спустя время, вытаскивая готовые печеньки, снова обжегся.       Но все эти страдания окупились, когда Гарри, пока тетя Петунья убиралась на втором этаже, а Дадли уехал с дядей Верноном, попробовал им же приготовленное печенье. Это было очень вкусно, намного вкуснее того, что он ел пару дней назад, и главное, что он приготовил это сам.       Гарри очень надеялся, что Драко понравится. Он смущенно улыбался, представляя, как, может, обрадуется Драко, получив с Беатрис этот подарок. Возможно, Гарри еще один раз (но только один!), если Драко попросит, приготовит такое печенье. Например, перед их первой встречей…       Но пока Гарри нужно было найти, во что убрать печенье, чтобы можно было привязать к лапке Беатрис, и сделать это поскорее, чтобы тетя Петунья не догадалась.       Гарри в том самом шкафчике, где есть все, нашел обычный прозрачный пакетик, сложил туда больше половины печенья, остальное положил в миску (одну штучку убрал в карман, чтобы съесть позже — он был уверен, что ему не достанется больше, ведь скоро приедет Дадли), и спрятал в чулане пакет, положив его под подушку.       Осталось дождаться Беатрис и отправить с ней.       Гарри вернулся на кухню и, упираясь локтями о стол, задумчиво уставился в окно: сегодня было ясно, ни снежинки не упало с неба, наверное, Беатрис будет легко лететь. На деревьях лежал густой снег, отражающий ясные лучи солнышка прямо в глаза Гарри.       Внезапно Гарри вспомнил про фотографию, все еще лежавшую в его кармане, и побледнел, широко раскрыв глаза. Он же мог помять ее, пока спал!       Он быстро зашарил по карманам и из правого вытащил карточку с прекрасной рыжей девочки с яркими-яркими зелеными глазами. Мама, то есть, наверное, Гарри не был уверен, мама ли это, поэтому просто девочка была в целости и сохранности, даже уголки не помялись. Гарри мягко улыбнулся и прижал к груди фотографию. Он чувствовал, как быстро забилось его сердечко при мысли о том, что это может быть мама, и зажмурился, чтобы не заплакать. Она наверняка бы его любила, а не как тетя Петунья. И папа бы любил…       В окно вдруг что-то застучало, заставив Гарри вздрогнуть и подпрыгнуть на месте (он ударился локтем о стол и зашипел от боли); он, распахнув глаза, резко убрал карточку в тот же самый карман и, нахмурившись, резко переводил взгляд от угла к углу окна, пытаясь найти источник звука. Через секунду он заметил желтые глаза Беатрис, сидевшей, кажется, на подоконнике, которая слилась с белоснежным одеялом снаружи, и вскинул брови; он подбежал к окну, запрыгнул на диван и попытался открыть хотя бы форточку, но она не поддавалась; Гарри, отвернувшись вполоборота, принялся кусать губы и раздумывать, теребя рукав синей рубашки; взгляд метался от окна к двери и обратно. Очки съехали с носа. Он резким движением поправил их и поглядел на Беатрис, надеясь, что она его поймет.       — Лети к двери! — он махнул головой в сторону входной двери, для пущей точности еще и руками указал, куда лететь.       Сова не ухнула, не кивнула, не моргнула, а просто вдруг исчезла с подоконника, и Гарри, надеясь, что она правильно прочитала его знаки, помчался в свой чулан. Штанины разворачивались, мешая ему бежать; Гарри, быстро вдыхая, норовил в любую секунду распластаться по полу, но он целеустремленно преодолел кухню, половину прихожей и распахнул свою дверцу, затем, не прекращая быстро дышать и немножко хмуриться, начал копошиться, переворачивая всю каморку вверх дном, судорожно вспоминая, куда он дел письмо. В голову некстати вернулась идея спросить про фамилию Драко, но уже было поздно: тетя Петунья, кажется, заканчивала с мытьем полов в ее с дядей Верноном комнате.       Схватив пакет, который только сейчас показался Гарри совершенно ненадежным, он нервно оглянулся; заметив письмо на полке, напряженной рукой достал его и, негромко хлопнув дверцей, в мгновение ока оказался возле большой дубовой входной двери. Ему было неудобно поворачивать позолоченную ручку, потому что в одной руке на сгибе локтя лежал пакет с еще теплым печеньем, а другой Гарри держал письмо, он, нервничая, кусал губы и думал, как открыть дверь, ведь нужно было еще повернуть ключи…       Гарри просунул письмо в почтовую щель и освободившейся правой рукой быстро, не обращая внимания на съехавшие рукава и опасно висящие джинсы, открыл дверь, звеня ключами. Еще секунда — и его ослепили лучи солнца, отражающиеся от снега. Холод пробрал его до самых косточек, и Гарри задрожал, выдыхая пар и вдыхая ледяной воздух, колющий его горло и легкие. Изнутри казалось, что ветра нет, но, оказавшись на улице, он подумал, что дует так, словно еще несколько секунд, и ветер разгонится до скорости машины дяди Вернона. Гарри зажмурился, закрывая за собой дверь, а затем распахнул глаза и начал искать взглядом на ближайших ветках Беатрис; она вдруг ухнула внизу, и он удивленно глядел на свой же конверт, который уже был у нее в клюве. Гарри резко опустился, радостно глядя на Беатрис, похвалил ее и принялся привязывать пакетик к ее лапе. Она была не против: для удобства даже вытянула лапку; он ее поблагодарил.       Пальцы деревенели, мерзли, краснели, и становилось сложнее привязать так, чтобы пакетик случайно не отвязался, пока Беатрис пролетала над каким-нибудь лесом или, того хуже, морем.       — Ну же! — сам себе говорил Гарри, снова выдохнув облачко пара. Обычно ему это очень нравилось, но он «обычно» носит какую-никакую курточку и встает на снег не в легких носках, а в зимних ботинках.       Становилось все холоднее; Гарри казалось, что он, наверное, синеет, потому что пальцы он контролировал все меньше.       Но наконец пакет был привязан. Гарри едва гнущимся пальцем погладил Беатрис, не разжимая губ — казалось, они навсегда примерзли друг к другу. Внезапно ему пришла идея: он засунул руку в левый карман и нащупал там печенье, которое припас для себя, и вытащил. Беатрис, уже готовая взлетать, вопросительно и любопытно посмотрела на еду в руках Гарри; тот разломал печеньку пополам, половину отдал Беатрис, а вторую съел сам, на время беря из ее клюва свое письмо для Драко, который уже наверняка заждался ответа. Может быть, он уже догадался, что Гарри хочет сделать для него подарок на прошедшие праздники, и ждет с нетерпением. Эта мысль немножко — совсем чуть-чуть — согрела Гарри, и он улыбнулся.       Беатрис в ответ ухнула, приняла свою часть подарка, быстро съела и забрала у продрогшего насквозь Гарри конверт, а затем, взмахнув большими и сильными крыльями, взлетела. Спустя еще несколько секунд она, снежно-белая, на фоне голубого неба, ярким пятном выделялась, но затем солнце ненадолго ослепило Гарри, а когда он поморгал, Беатрис уже не было.       Гарри в попытке согреться обхватил дрожащего себя холодными ручками, которыми он едва двигал, и, схватившись за ручку, покрытую будто льдом, потянул дверь на себя. На мгновение ему показалось, что она заперта изнутри и он останется здесь, но она открылась, и Гарри прошмыгнул за нее, мысленно смеясь над своими несбывшимися, но отчего-то, казалось, вполне вероятными ожиданиями.