яблоки

— я не пойду, — я скрестила руки на груди и откинулась на автомобильное сидение. — мы это уже проходили. я тебя поведу силой, саш. просто пойдём, — серёжа барабанит пальцами по рулю и очень разбито смотрит на меня. — ну так веди. — саш… — давай! чего сидишь? — кричу на него. — ладно, — он отстёгивает ремень и выходит из машины.       серёжа достаёт из багажника сумки с моей одеждой и уходит в здание. он вернулся минут через 5, открыл дверь, где сидела я, и встал, смотря на меня, будто бы умоляет не применять ко мне силу. — саш, ты все ещё можешь пойти сама, — смотрит на меня жалобно, как кот из шрека. — нет. я сказала нет, — почти выплевываю ему эти слова в лицо. — ладно. прости за это.       до меня стало доходить, что сейчас будет что-то, что мне не понравится только тогда, когда он отстегнул мой ремень безопасности и потянул руки к моему туловищу. стало страшно. но в этом здании явно было в разы страшнее, поэтому никуда я не пойду. до последнего буду сидеть, может, он сдастся.       но серёжа не собирался сдаваться. ему было настолько страшно, что я погибну, что, кажется, он сам стал сходить с ума. а когда люди отчаиваются, они могут сделать что угодно. он проклинал себя настолько, что стал ненавидеть себя за то, что собирался со мной сделать. горошко раньше представить не мог, что ему вообще хоть когда-то взбредёт в голову применять ко мне физическую силу, хотя он даже не собирался меня бить. он понимал, что я упёртая, как осел, что я больна и неадекватна, поэтому сама я не пойду ни за что. сумасшедших насильно скручивают, а я была почти сумасшедшая. анорексия заполонила мой разум и я была не я. он знал это. он понимал, что потом я пойму и прощу его. но ему было больно даже думать, что я буду вырываться и кричать, когда он понесёт меня внутрь. он знал, что я испугаюсь, и что это меня травмирует, но у него не было выбора. я стала ребёнком, я не могла нести за себя ответственность, а он слишком сильно меня любит, чтобы оставить на кого-то или вообще на произвол судьбы. да, серёжа знает, что спасать других нехорошо, но он понимал, что если он это не сделает — я себя убью через полгода. он боялся этого больше всего на свете. боялся меня потерять.       в его глазах боль вытесняла страх и неуверенность в своих силах. он боялся сделать мне слишком больно физически, хотя он понимал, что в разы сильнее, а я даже спортом заниматься не в силах. серёжа вытянул меня из машины, моих сил не хватило, чтобы удержаться за сидение. он закинул меня на плечо и держал так крепко, что вырваться я не смогла. потом я просто сдалась. он принёс меня в приемное отделение и заплакал, когда отдал меня санитарам. они не были так нежны, как он, им было плевать. меня просто затащили в санитарную комнату, заставили раздеться и стали проверять нет ли во мне режущих предметов. дали какую-то ночнушку и оставили сидеть на кушетке.       мне было страшно, больно и отвратительно, потому что серёжа меня предал. он отдал меня врачам, чтобы они причинили мне вред. мне будет плохо. как я буду жить?       от страха и паники я стала задыхаться, забилась в угол и заплакала. не знаю, сколько я так просидела. серёжа попытался зайти попрощаться со мной, но я отвернулась от него и забилась в угол. я слышала, как у него ломался голос от слез, когда он говорил «я ещё приеду», но мне было больно. слишком больно от того, что он предал меня. бросил здесь одну, обманом привёз и оставил. как он мог? POV: сергей       я разрывался от боли. было чувство, что я предал её, что она никогда меня за это не простит. мне было слишком страшно смотреть на неё, на то, как сильно она похудела, как она еле ходила и вообще жила. я боялся, что она умрет, что мне придётся хоронить её. я боялся каждый день, что она не проснётся, пока я буду готовить завтрак, от которого она каждый раз отказывается. когда я зашёл попрощаться, она забилась в угол, как маленький котёнок от огромного злого пса. я ненавижу себя за то, что привел её туда силой. у меня не было выбора.       я еду домой совсем разбитый. завтра у меня должна быть автограф-сессия, но я не могу приехать. не могу. достаю телефон, звоню роме. гудки… да возьми же ты трубку, прошу… — привет, что случилось? — по ту сторону телефона котков зевает. разбудил я его. — привет. ром, меня не будет завтра… — я кусаю губы. нервно. — почему? все нормально? — его голос стал звучать обеспокоенно. — саша в больнице. — говорить, да даже думать об этом больно. глаза начинают заполняться слезами. — боже… что с ней? — котков совсем растерялся. — она вчера упала в обморок. — что? — в ванной упала. она ничерта не ест две недели, — голос совсем ломается. — сереж, боже… — рома опешил. молчит. — две недели на долбаных яблоках. она весит 43. — ты в порядке? — нет. нет, совсем нет. я её туда насильно привёз, она ненавидит меня… — она тебя любит. с ней все хорошо будет, о ней позаботятся. поверь мне. — она меня испугалась. — она поймёт. она у тебя молодец, не падай духом. только, пожалуйста, не вздумай пить. — я постараюсь. — заботься о себе. если нужна помощь — звони, хорошо? — спасибо. — давай, спокойной ночи, серёг. все хорошо будет. — спокойной…       гудки.       во мне появилась неприятная пустота. хотелось спрятаться, сбежать. а лучше напиться вусмерть. да, запивать свои чувства — крайне хреновая затея, но в голову больше не приходит ничего. я зашёл в сашину квартиру, в коридоре все ещё пахнет её духами, которыми она побрызгалась перед уходом, думая, что мы едем в ресторан. я захожу на кухню, открываю холодильник и вижу целый ящик, забитый этими чертовыми яблоками. смотреть на них не могу… надо их кому-то отдать. на стуле висит её жёлтая кофта, в которую она постоянно закутывается, потому что ей все время холодно. беру её, зарываюсь лицом в мягкую ткань — пахнет сашей. такой родной запах, но сейчас он вызывает только боль, а не умиротворение, как если бы я уткнулся ей в шею, когда мы смотрим в обнимку сериал на кровати. сейчас я виню себя, что оставил её там одну. слишком плохо, но нельзя пить…       серёжа не удержался и достал коньяк.