яблоки

POV: саша       серёжа бросил меня тут одну. холодно, очень холодно… я съеживаюсь, надеясь удержать хоть какое-то тепло. я так и сижу в санитарной на этой отвратительной синей кушетке. или она была синей когда-то… сейчас она какая-то зеленоватая и немного пошарпанная. куда он меня привёз? зачем я тут?       в комнату заходит сонная медсестра и очень презрительно на меня смотрит. раздраженно вздыхает, шепчет «опять анорексичка». берет какую-то банку из шкафчика и намеревается уходить, но я подаю голос. — я так и буду сидеть здесь? — во мне поднимается злость. почему все меня оставили тут? — подождать не можешь? — она фыркает и выходит.       на стене висят часы. мою одежду забрали, все вещи, которые были, тоже. чертовы кудри, которые я так старательно накручивала перед выходом, растрепались, тушь, наверное, потекла. как же ужасно я сейчас выгляжу…       дверь открывается, заходит какой-то мужчина в розовом халате, он выглядит дружелюбно. наверное… — меня зовут евгений викторович. ты александра, верно? — он смотрит на меня над очками. я утвердительно киваю, — так, смотри. тебе нужно подписать соглашение о госпитализации, твои паспортные данные уже дал молодой человек, который с тобой приехал. — я не буду подписывать, — я мотаю головой и съеживаюсь ещё сильнее. — послушай, если мы тебя принудительно госпитализируем, а это придётся сделать, если ты откажешься, то ты тут останешься надолго. ну, такие правила, — он смотрит на меня как-то сочувствующе. — а если подпишу? — ну, обычно мы кладём с анорексией на месяц минимум, если случай не слишком тяжёлый. тебя, может, на полтора. если подпишешь, будет проще к тебе приходить и передавать что-то, — он протягивает планшет с бланком, — так будет проще.       я вздыхаю и молча ставлю подпись. делать нечего, я тут застряла. чёртов горошко, никогда не прощу его. — надо тебя взвесить. встань сюда, пожалуйста, — он указал на весы у стены. не нравится мне все это… пришлось встать, — так, сорок два килограмма и восемьсот грамм… теперь сюда, — на ростомер. я выпрямилась, евгений викторович прижал мне к голове бегунок и попросил отойти, — метр семьдесят один… уф, милая, у тебя индекс массы тела чуть больше 15. надо набрать до 55 хотя бы. — до скольки?! — меня захлестнула паника. неужели, меня выпустят только тогда, когда я стану коровой? нет… нет, это все нереально, мне снится… — саш, садись, — он жестом указал на кушетку, — сбросишь ещё пару килограммов и у тебя начнут потихоньку отказывать органы. менструация когда последний раз была? — я не помню… — зачем он меня запугивает? я в порядке! — примерно. — ну… летом… — я опускаю взгляд. не помню, когда, не помню… — этим? — нет… в девятнадцатом году, — наверное… — умереть хочешь? — он смотрит на меня очень строго. — нет… — тогда придётся поправиться. — я в порядке. — мотаю головой. — нет, ты умираешь. подумай о своих родных, какого им сейчас? — они меня сюда привезли. им плевать. — твой парень привёз тебя сюда, потому что он за тебя боится. он рыдал, когда заполнял бумаги, умолял, чтобы с тобой обращались понежнее. — голос врача смягчился, — ему не плевать. — я не знаю… — я думаю, вам нужно поговорить, когда он приедет. он хочет, чтобы ты поправилась, понимаешь? — я мотаю головой. это звучит, как какая-то ложь. не верю я в это, серёжа просто меня предал, бросил тут одну. — мне холодно. — а, да, прости. тут холодновато, батарея сломалась. катя отведёт тебя в палату. это наша медсестра, дружить с ней не выйдет, но все же, — он улыбнулся и вышел из комнаты. за ним вернулась та женщина, которая заходила раньше. — пошли.       она привела меня в одну из палат. кровать тут была только одна, видимо, соседей не будет. тут и правда намного теплее, чем внизу, да и выглядит все как-то поприятнее что-ли… — сорочки меняем раз в два дня. душ общий, моемся каждый вечер. туалет около лестницы справа. если нужно что-то, в коридоре кто-то всегда есть, — она сказала это, будто бы читает с листа ненавистный ей стих. ей совсем плевать на пациентов. неприятная эта катя. — спаси… — она ушла, а я не успела ей ничего ответить.       я осталась одна в пустой комнате. тут только шкаф, кровать и тумбочка с окном. на окне железная решетка. неужели, они думают, что кто-то может сбежать?..

***

POV: сергей       саша в больнице уже третью неделю. меня к ней не пускают, я приезжал дважды, когда мог, но мне говорили, что к ней сейчас нельзя. можно будет когда-нибудь потом. я привёз ей её любимый пушистый плед, пару книг, купил раскрасок с цветами и цветные карандаши. чувствую себя каким-то отцом ей-богу…       работать тяжело, но приходится. хочется все время сидеть дома и пить, обнимать её кофту и представлять, что с ней все в порядке и обнимаю я её, а не кусок ткани.       рома котков относится к моему состоянию с пониманием, но мягко заставляет работать, потому что нельзя, чтобы я просто пропал.       даша шамина, наш режиссёр, была очень шокирована этой ситуацией, старалась меня поддержать. мы с дашей очень близкие друзья, я ей благодарен за то, как она мне помогает эти дни. без неё было бы сложно.       сейчас почти полдень, я лежу в кровати и смотрю в окно. прямо за стеклом цветёт яблоня, хочется открыть окно, протянуть руку и сорвать пару веток, но она далеко и вставать совсем не хочется. сегодня воскресенье, работы нет, желания чем-то заниматься тоже. я перебрался в сашину квартиру, потому что мне очень нужно хоть как-то удержаться за её образ. а тут все пропитано ею, её запахом. она всегда очень скрупулезно убирается, пытаюсь делать так же, но выходит не особо успешно — полки уже запылились, а вытирать я их не готов. не хочу трогать тут то, что она расставляла, пусть наши фотографии так и стоят в том месте, куда она поставила их.       тяжело осознавать, что саша находится в паре километров отсюда, к ней теоретически можно приехать и увидеть её. складывается ощущение, что она умерла, и я потерял её с концами. так даже легче, с одной стороны. так проще смириться с тем, что я ещё долго её не увижу. телефон вибрирует на табуретке у кровати. дарья шамина: сереж, привет! беру телефон, набираю ей ответ. сергей горошко: привет дарья шамина: слушай, мне уехать надо, можешь с алисой посидеть? а то никто вообще не может. сергей горошко: у тебя? дарья шамина: ну, могу привезти её к тебе. сергей горошко: я у саши дома сейчас, нормально будет? дарья шамина: конечно. часа через полтора привезу. спасибо огромное! сергей горошко: да не за что)       я откладываю телефон. на моем лице как-то сама по себе появляется легкая улыбка, я в предвкушении очередных игр с дашиной дочкой алисой, ей почти 7 и она милашка. думаю, что перед её уходом стоит убраться в квартире хоть немного, а то кухня оказалась завалена посудой и одеждой, которую я не мог убрать по самым разным причинам.       на уборку ушло где-то минут сорок, кухня выглядит теперь намного уютнее и свободнее даже.       думаю, что даше нужно написать и спросить, чем кормить алису, потому что, как я понимаю, уезжает она надолго, а ребёнка явно нужно накормить. сергей горошко: даш, а чем кормить её? приготовить что-нибудь?       убираю телефон в карман. хочется умыться, окна открыть и вообще подышать. не так-то просто держаться на плаву, когда ты так переживаешь за близкого человека. такое чувство, что я на этом зациклился, и с этим нужно явно что-то делать, но не знаю что. иду в ванну, обливаю руки по локоть прохладной водой. это освежает, становится полегче. телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении. дарья шамина: да, надо бы придумать что-то. давай я тебе просто денег скину, а вы там с ней вместе решите? сергей горошко: идея хорошая. дарья шамина: минут через 20 будем, быстрее получилось. сергей горошко: ок.       выхожу из ванны. надо покурить, пока они не пришли, чтобы не вонять так сильно.       выхожу на балкон — саша всегда ругается, если я курю в окно, хотя сама иногда курит, но запах дыма в доме она ненавидит.       на улице значительно потеплело, май как-никак. усаживаюсь на походное кресло, которое стоит на балконе. я его сюда поставил специально, чтобы на нём курить, потому что так удобнее. интересно, этот карман на ручке хоть когда-то открывали?       залезаю туда, там лежит красная пачка сигарет. сашины. открываю, принюхиваюсь к ним — тот самый запах химозной вишни, которым она всегда пахла, когда курила их. сигареты тонкие и хрупкие, осторожно достаю одну и закуриваю. сладкий фильтр вызвал ещё больше воспоминаний о том, как я целовал её, а на губах у неё был этот вкус. тяжело…       под окнами та самая яблоня сильно пахнет, под ней сидит маленькая девочка с куклами и увлечённо играет. телефон зазвонил. — дядя серёжа, пусти-и-и! — из трубки доносится радостный голосок алисы. — иду! — сразу начинаю улыбаться, тушу недокуренную сигарету и оставляю её на подоконнике.       открываю дверь, в квартиру сразу вбегает алиса, а даша остаётся стоять в дверях. — привет, вот её вещи, — она даёт мне розовый рюкзак, улыбаясь. — привет, зайдёшь? — серёжа, пошли играть! — алиса уже разулась, аккуратно поставила ботиночки в уголок и тянет меня за рукав. — да нет, я побежала. спасибо ещё раз! — рад помочь. алиса, секунду, — тянусь её пощекотать, чтобы отстала, но она взвизгивает и отбегает в сторону. — давай, пока. пока, кис! — даша улыбается и уходит. — пока, мам! — до встречи, — я закрываю дверь и разворачиваюсь к девочке, — во что играть будем? — смотри, — она берет у меня из рук рюкзак и достаёт две куклы с цветными волосами, — в них! — ой, куклы… а я не умею, — строю наигранно растерянное лицо, — а машинок нет? — дядя серёжа, какие машинки… — она хихикает и хватает меня за руку, — веди куда-нибудь.       я киваю и веду её на кухню. она сразу садится за стол и начинает вытаскивать на стол ещё большее количество кукол и их принадлежностей. — это тая, — она даёт мне в руки куклу с синими волосами и огромными глазами, — она любит газировку, у тебя есть газировка? — смотрит на меня так умоляюще, хитрюга. — а тебе можно газировку? — я верчу куклу в руках. — можно! — начинает хихикать. — а если я маме позвоню и спрошу? — она сразу надувает губы и отворачивается, — ладно, со мной можно. достаю из холодильника бутылку кока-колы и наливаю в стакан. — спасибо! — алиса радостно хватает этот стакан и делает глоток, морщится от пузырьков, летящих в глаза и хихикает, — а где тётя саша? — на меня смотрит пара огромных синих глаз. мое радостное настроение резко ушло, улыбка сползла с лица, — что такое? — саша заболела… — алисин взгляд сразу стал очень сочувствующим. — а почему она не дома? она в больнице? — я киваю и опускаю голову, — серёжа, а ну не грусти! давай нарисуем ей что-нибудь, а ты потом ей это отнесёшь. — а что мы ей нарисуем? — алисина искренность меня поражает. какие всё-таки дети бывают добрые. — какие у неё любимые цветы? ты знаешь? — пионы. — у меня есть карандаши, неси бумагу, — алиса полезла в рюкзак и выудила оттуда огромную пачку цветных карандашей. я пошёл за бумагой в спальню, а когда вернулся, алиса уже убрала кукол и ждала меня. — вот бумага. умеешь пионы рисовать? — кладу стопку листов перед алисой, придвигаю табуретку и сажусь рядом. — нужно найти картинку, найдёшь? — я киваю и открываю в гугле фотографии пионов, даю телефон алисе, она недолго сидит и листает фотографии, — давай эти, — показывает на фотографию. — давай.       мы с ней полчаса сидели и старательно рисовали букет розовых пионов. алиса была так увлечена, что даже высунула язык, очень меня этим умилив. — теперь нужно написать ей внизу что-нибудь хорошее, — алиса схватила тёмно-розовый карандаш. — мне написать? — нет, я сама, я умею! — она улыбнулась и стала писать под букетом размашистыми печатными буквами «тётя саша, не болей!», — напиши теперь ты, что это от алисы и серёжи, — передала мне карандаш и подвинула листочек. я написал под её пожеланием то, что она попросила, она очень радостно наблюдала за мной и улыбалась. — готово, — кладу карандаш в пачку. — теперь нужно, чтобы ты ей это отдал! — я киваю. — обязательно отдам. обещаю, — мы вместе улыбнулись, — что теперь будем делать? — смотреть мультики? — давай. кстати, твоя мама сказала, что тебя надо будет чем-то покормить, что ты хочешь? — пиццу! — снова этот умоляющий взгляд. я улыбаюсь и киваю. — хорошо. пиццу так пиццу.

***

      весь оставшийся день мы смотрели смешариков, играли в куклы и поедали пиццу, запивая колой. главное, чтобы даша не узнала — ругаться будет. день пролетел довольно быстро, шамина заехала за алисой где-то в районе восьми, и я остался один.       снова стало нехорошо, и я пошёл докуривать сашин чапман.

Ты знаешь, я тоже устал и тоже сбился с пути. Я тоже все потерял, не успев ничего найти. И в крошечном сердце моем давно поселился страх, Если бы он был огнем, то я бы рассыпался в прах. Бессмысленность прожитых дней, безрадостность сделанных дел. Казалось, что я сильней и что далеко предел. Я тоже чертил черту, пытаясь шагнуть за край, Но знаешь, я не могу, когда в глаза мои смотрит май. Все может быть без меня, Мой май, боль моя.