Обычные чудеса

- Разувайся! – судя по бодрому воплю, который Трубецкой услышал, не успев толком войти, Ипполит был в полном порядке. - Интересный способ здороваться, — Трубецкой все же послушно разулся прямо у двери. - Тапочки надевай, твои – синие, — Ипполит, как обычно, сидел на своей кровати, рядом валялся планшет. - У меня есть свои тапочки? – Трубецкой недоверчиво воззрился на него. - Ну да, ты же сюда как по расписанию ходишь, пора уже выделить тебе тапочки, раз ты почти часть семьи. - Вообще-то не как, а по расписанию, — уточнил Трубецкой, нашаривая тапки, абсолютно новые и, судя по всему, купленные специально для него. — Общажные четверги. А почему почти? Я думал, ты уже считаешь меня братом, так что сейчас обидно было. - Ну раз ты первый об этом заговорил, — Ипполит поджал под себя ноги и принял вид отчаянный и серьезный, как будто собирался признаваться в преступлении. - Поль, ты меня пугаешь, — Трубецкой сел на Сережину кровать и замер, ожидая продолжения. В случае Ипполита дальше могло случится что угодно. - Почему вы с Сережей не живете вместе? – Ипполит задал этот вопрос тоном подозрительной мамаши, и Трубецкой невольно поразился, до чего же братья были похожи в своей огромной заботе друг о друге. А уже потом удивился и нахмурился. - А ты не знаешь почему? – ответ вышел слишком уж язвительным, но Ипполит, кажется, даже не понял подколки Трубецкого. - Я? – он выглядел сбитым с толку. — А почему я должен знать ответ на этот вопрос? - Это же ты все время ноешь, как без Сережи пропадешь и что нельзя бросать тебя не произвол судьбы, — на лице Ипполита отразилось настолько искренне изумление, что Трубецкой даже не смог как следует на него разозлиться: видимо, это было привилегией младших братьев – злиться на них не получалось. - Да я пару раз всего! И это была шутка, — Ипполит не выдержал, слез с кровати и плюхнулся рядом с Трубецким. — Ну то есть не совсем шутка, я же не знал, что ты за человек. Может, ты временное явление или мудак. И еще я приревновал немного. Но потом же я перестал! - О Господи, — Трубецкой тяжело вздохнул. — Никто не в курсе, что это шутка и детская ревность. Сережа вот не в курсе, я его зову переехать уже месяца два, а он все сомневается, можно ли бросать ребенка одного, и, могу поспорить, нарисовал в своей голове уже тысячу сценариев твоей незавидной участи. А ты, оказывается, приревновал и уже передумал. Ну прекрасно. - Эй, ну не злись, — Ипполит толкнул его локтем в бок. — Я хороший! Честное слово, просто не подумал. И даже, если хочешь знать, приготовил целую речь о том, какой Сережа замечательный и какая вы прекрасная пара, и что вам пора уже жить вместе, а не таскаться друг к другу через весь город. Специально ждал момента, когда мы останемся вдвоем, даже хотел тебе предложить встретиться и поговорить! - Правда? – Трубецкой смерил Ипполита скептическим взглядом. — Или ты это только что придумал? - Ничего не только что, — тычок в бок повторился и на этот раз по шкале болевых ощущений уже тянул на обиду. — Я же не знал, что это из-за меня и наших шуток. К тому же вы бы звали меня в гости, а это настоящие гости, в отличие от походов в комнату этажом выше. - Вот и корысть, — Трубецкой демонстративно потер ушибленный бок, но не отодвинулся. — Вот теперь я тебе верю, милое дитя. - Подумаешь, совсем чуточку, — Ипполит комично хмыкнул, и Трубецкой не выдержал и улыбнулся. — Я не поэтому хотел… Может показаться, что Сережа всегда такой доброжелательный и милый, но у милоты есть оттенки, а я его брат! И всегда знаю, когда он просто обычный, а когда счастлив, вот с тобой он точно счастлив. А я хочу, чтобы он был счастлив как можно дольше, иногда я думаю, что мы его достали уже. Особенно я, у меня вечно какие-то проблемы. Хорошо, что ты спас мою катящуюся в ад учебу, я уже хотел все бросить и сбежать. - Сережа тебя любит, ты же знаешь. Так любит, что тоже не понял, что ты шутишь. Видимо, сердце-вещун здесь только у тебя. - И что теперь делать? – тихо спросил Ипполит. - А ты можешь пошутить в обратную сторону? – Трубецкой с трудом подавил желание потрепать Ипполита по голове, как маленького. - Ты имеешь в виду сказать, что мы были бы рады уже избавиться от него и не видеть, как он заставляет тебя таскаться сюда после работы? – Ипполит оживился. — Это я мог бы сделать. Мы и с Мишей обсуждали недавно, что вы сто процентов съедетесь рано или поздно, и даже решали, кто что будет делать, когда вы наконец созреете. - Вроде того, только не так радикально, я не жертва вообще-то. И мне нравится сюда ездить, — Трубецкой совершенно запутался и не знал, стоило ли вообще вести эти разговоры с Ипполитом, выходило, что он сам себе противоречил в нежелании вмешиваться в Сережины дела. — Только не говори никому об этом разговоре, ладно? Мы вроде как решили, что Сережа вам сам скажет, когда решится и перестанет считать, что бросит вас на произвол судьбы. - Ладно, — Ипполит неловко замолчал, а потом все же спросил. — Ты правда на меня не злишься? - Нет, — Трубецкой только и смог, что вздохнуть. Злиться на Ипполита не выходило у него при всем желании. - И в гости можно? И на Новый год пригласите? А Мише тоже можно? А приезжать ты все равно будешь? - То есть когда я таскаюсь сюда после работы из-за тебя, это уже нормально? – Трубецкой не удержался и вернул Ипполиту его тычок. — Можно, и на Новый год можно, и Мише можно. Только не форсируй события, пожалуйста. - Ладно, — Ипполит ухмыльнулся. — Мы теперь вроде как сообщники, да? - Боже упаси, — Трубецкой предупреждающе замахал руками. — Это воспитательное мероприятие, считай, что расплачиваешься молчанием за свои шуточки. - У тебя точно нет младшего брата? — Ипполит подозрительно прищурился. — А то ведешь себя так, как будто у тебя их десять штук. Воспитательные моменты, строгость и все вот это. Ужасно. Ответить Трубецкой не успел – в комнату ввалились Сережа с Мишей, с работы им было теперь по пути, и, судя по обрывкам разговора, Миша пытался доказать, что он более привилегированный сотрудник, раз сидит аж в деканате и забирает половину принесенных нерадивыми студентами шоколадок. Ипполит тут же принялся заставлять всех срочно разуться, потому что буквально только что вымыл пол, и в этой суете Трубецкой неожиданно почувствовал себя уютно и почти как дома, особенно после того, как Сережа прижался к нему холодной щекой. Было даже немного грустно, что все заканчивалось, но Трубецкой поспешно отмахнулся от этих мыслей – впереди их ждало кое-что поинтереснее. *** Оставшаяся до Сережиного дня рождения неделя прошла без приключений. Вернее, без приключений, о которых мог бы некстати узнать именинник. А то, о чем он не знал, сидело в коробке и недовольно сопело, пока Трубецкой выбирался из такси. Праздновать, не сговариваясь, решили в узком, «семейном», как выразился Ипполит, кругу, и это было Трубецкому на руку и служило гарантией того, что никто не напугает подарок. С подарком с самого начала все складывалось чрезвычайно удачно: Сережа все выходные готовился к зачетам, поэтому у Трубецкого было полно времени, чтобы мотаться по городу, разыскивая щенка золотистого ретривера. В будущем он обещал вырасти достаточно большим и лохматым, чтобы вписаться в Сережины мечты, а из того, что Трубецкой знал об этой породе, выходило, что Сережа и щенок должны были мигом понравиться друг другу, в том числе и схожестью характеров, сложно было представить себе более миролюбивую и снисходительную собаку. И более терпеливого и снисходительного человека. Трубецкой все время боялся, что Сережа решит приехать просто так, на часик, потому что соскучился, и в другое время он бы обиделся, что Сережа его опасений не оправдал. Но утаить слишком деятельного и любопытного щенка ему бы точно не удалось, а Сережа мог что-то заподозрить, если бы Трубецкой не впустил его дальше порога. К счастью, Сережа не приезжал, только звонил, а в этом случае риски были минимальны – щенок становился очень тихим и сосредоточенным, стоило отдать ему на растерзание очередной носок. Имени у щенка не было, но Трубецкой временно окрестил его Шмелем за смешное сопение, больше похожее на гудение, которое тот издавал во время сна, и за попытки очень деловито исследовать все, что плохо лежало. Трубецкой не то чтобы был без ума от животных, но щенок ему нравился. К тому же это был Сережин щенок, а значит, Трубецкому должна была достаться самая приятная часть общения с ним – бросать палку, трепать по загривку и втихаря подкармливать запрещенкой, а все остальное, вроде мытья лап и спасения обуви и мебели, предстояло делать Сереже. По крайней мере, Трубецкой старался себя в этом убедить. Хотя и подозревал, что скорее рано, чем поздно, будет сонный волочиться за подросшим Шмелем в семь утра вокруг дома. Спать щенку предстоит на специальной собачьей подстилке, для верности устланной одной из Сережиных футболок. Трубецкой был не силен в кинологии, однако решил, что, запомнив Сережин запах, щенок должен моментально полюбить его как родного, но щенок имел свои взгляды на этот счет и моментально полюбил спать на кровати. И к тому же оказался талантливым манипулятором – едва перед ним маячила перспектива идти в свой угол (полный собачьих игрушек, среди которых он предпочитал неосторожно брошенные на пол носки и, несмотря на свои крошечные размеры, за секунду превращал их в бесформенное рваное нечто), как этот милый, неуклюжий гад начинал трагически скулить, так, словно Трубецкой вышвыривал его на мороз. И, естественно, стоило посадить его на кровать, до которой он пока не мог допрыгнуть самостоятельно, как истерика и печальный плач тут же прекращались. Трубецкой только вздыхал, понимая свою полную несостоятельность перед лицом бесконечных страданий, и Сережина футболка снова перекочевала на кровать вслед за щенком. За неполных пять дней своего пребывания в квартире Трубецкого щенок научился разводить грязь исключительно в специально отведенном месте, а Трубецкой почти научился не бросать свои вещи на пол и складывать обувь в тумбочку. Подумать только – Сережа считал, что живущие на другом конце Москвы Миша с Ипполитом могли показаться ему обузой, а Трубецкой умудрился завести им Сережей обузу прямо у себя под носом. Он очень надеялся, что после такого жеста все разговоры о проблемных бойфрендах прекратятся раз и навсегда. Шмель был живым доказательством того, что намерения Трубецкого были исключительно далекоидущие и серьезные, хотя, когда щенок мирно гудел под боком, Трубецкому казалось, что жизнь практически прекрасна, а животное должно быть в каждом доме, особенно в счастливом, и он непременно завел бы себе кого-нибудь и без Сережи, но лучше кота, с котом не нужно гулять. Со Шмелем гулять пока тоже было не нужно, но ошейник и поводок уже лежали на полке в прихожей, неумолимые и неизбежные. - Веди себя тихо, — прошептал Трубецкой щенку перед тем, как накрыть коробку крышкой. — Если все пройдет как надо, честное человеческое, разрешу тебе спать на кровати сколько влезет. Щенок как будто что-то понял, по крайней мере, посопев для порядка еще немного, замолчал и позволил беспрепятственно донести себя до нужной комнаты. - Держи, это тебе, — Трубецкой вдруг понял, что все заготовленные поздравления вылетели у него из головы, и просто сунул Сереже в руки коробку. — Только осторожнее, не урони. - Там что, бомба? – тут же пошутил Миша. — Хотя лучше бы это был ящик вина. - Серж, тапочки! – Ипполиту до сих не надоело следить за хозяйством, но Трубецкой не двинулся с места, он внимательно смотрел, как Сережа осторожно снимает крышку. Щенок решил отработать свое право спать в кровати с полным рвением и, высунувшись из коробки, очень внимательно оглядел Сережу, принюхался, а потом, неуклюже упершись передними лапами ему в грудь, попытался лизнуть в подбородок. Сережа едва успел подхватить щенка, который из-за собственного усердия едва не свалился вниз. Коробка глухо шлепнулась об пол, и на секунду Трубецкой испугался, что это слишком, может, Сережа и вовсе хотел другую собаку или хотел собаку исключительно умозрительно, когда-нибудь потом, и с этим вообще не стоило спешить. Идея подарить Сереже щенка из гениальной стала глупой, поспешной и эгоистичной. - Это мне? – Сережа спросил это едва слышно, и Трубецкой почувствовал, как его сердце пропустило удар – Сережин голос был тихим и почти бесцветным. Он завороженно смотрел на щенка, а щенок смотрел на Сережу. Щенку же первому и надоела эта игра в гляделки – он завозился, снова принюхиваясь и пытаясь встать на задние лапы, чтобы повторить попытку лизнуть Сережу в лицо, а когда попытка снова не увенчались успехом, страдальчески тявкнул. Сережа вздрогнул, будто не совсем веря, что щенок у него на руках действительно живой, и очень бережно, точно боясь, что он исчезнет, погладил его по голове. Хитрец тут же облизал его руку. Трубецкому невыносимо хотелось самому дернуть Сережу за рукав и спросить: «Ну как тебе?» и «Почему ты молчишь, я же хотел как лучше». Но Сережа вдруг выдохнул, прижал щенка к себе и посмотрел на Трубецкого. И в его взгляде, полном почти детского восторга человека, которому наконец подарили собаку, все сомнения Трубецкого растворились без следа. Он не сразу сообразил, что его о чем-то спрашивали, хотелось смотреть на Сережу и улыбаться, и чтобы он всегда был таким – счастливым и легким, и чтобы все его заветные мечты исполнились одним махом. Это и было тем поздравлением, которое Трубецкой придумал, пока нес коробку, и о котором совершенно позабыл, как только переступил порог. - Конечно тебе, — ответил он, тоже почти шепотом, а потом добавил уже громче и увереннее, — но предупреждаю: это удивительно хитрая тварь! Хитрая тварь тем временем сладко зевнула, спровоцировав в комнате абсолютный хаос. Как будто кто-то опустил рубильник, и все вокруг снова зажило и задышало, избавившись от последних страхов и неловкости. Миша и Ипполит хотели немедленно рассмотреть, погладить и сфотографировать подарок, а щенок только милостиво подставлял голову, не забывая на всякий случай прижиматься к Сереже и тыкаться носом в его ладонь. - Видишь, я же говорил, — одними губами прошептал Трубецкой, прежде чем поцеловать Сережу в щеку, кое-как протиснувшись между желающими восхититься щенком. — С днем рождения. Надеюсь, он достаточно лохматый. - Всегда хотел именно такого, — под Сережиным лучистым взглядом не удавалось начать подозревать, что он говорит это исключительно из вежливости. Под этим взглядом не удавалось ничего, даже связно мыслить, и если бы не щенок, сидящий на руках, Трубецкой обнял бы сейчас Сережу так крепко, как только возможно, и никогда не отпускал. - Тебе правда понравилось? Я знаю, что дарить щенков — так себе сюрприз, но я все для него купил, и он уже почти ученый, и с ним точно не будет хлопот… Сережа с великой неохотой отдал недовольно заворчавшего щенка Ипполиту и порывисто обнял Трубецкого, точно прочитав его мысли. - Прекрати, — зашептал Сережа ему на ухо, — это лучший подарок, даже если это самая невоспитанная собака во всей Москве. И ты самый лучший, слышишь? Я не думал, что ты такое для меня сделаешь, и все, что ты для меня сделал… Это больше, чем любые слова, ясно? - Ясно, — выдохнул Трубецкой, крепко обнимая Сережу в ответ и привычно уткнувшись лбом ему в висок. — Я заставил его спать на твоей футболке. И он сгрыз все мои носки, и вот теперь ты нам очень нужен, гораздо больше, чем здесь, ты же понимаешь, что мы со щенком пропадем точно, возможно, даже быстрее, чем ты думаешь. Сережа только засмеялся в ответ, Трубецкой не хотел говорить то, что сказал, и страшно боялся, что все опять испортит, но Сережа смотрел на него так, как будто только этих слов и ждал. - Все, теперь ты уже не отвертишься – только что ты призвал на свою голову всю мою гиперответственность, и, можешь быть уверен, я собираюсь совать нос во все твои дела, — Трубецкой не удержался и поцеловал этот самый нос, выражая свое полное согласие со своей участью. - Ты не можешь держать собаку в общаге, — мрачно сказал Миша, когда они наконец оторвались друг от друга, а Сережа снова взял щенка на руки. - Он милый, но вахтерша рано или поздно узнает и разорется, — подтвердил Ипполит. Сережа и Трубецкой переглянулись – если и говорить о переезде, то лучшего момента не придумаешь. Трубецкой был уверен, что Сережа уже догадался, что щенок был частью плана, еще одним аргументом для того, чтобы Миша и Ипполит спокойно его отпустили, хотя давешние обстоятельства и без того говорили о том, что они не будут сильно возражать. Но счастливый Сережа, прижимающий к груди щенка, во-первых, был сам по себе достаточным аргументом, чтобы отпустить его куда угодно без идиотских шуток, а во-вторых… Во-вторых, Трубецкому давно и сильно хотелось сделать для него что-то особенное, а если это особенное поможет ему в осуществлении своих планов, так это даже лучше. - Мы с мелким уже давно думаем, что вам пора прекратить обжиматься по общагам, мы тут завидуем, вообще-то, — Миша, кажется, собирался лишить их возможности сообщить новости. Трубецкой вопросительно взглянул на Сережу, тот едва заметно пожал плечами – пусть себе. - Я не мелкий! – привычно возмутился Ипполит, испортив напряжённость момента. — В смысле, да, мы решили, что вам пора уже перейти на следующий уровень и не путаться у нас под ногами. - Вам не кажется, что это не вы должны решать, а Серж, например? Ну, и я тоже, — осторожно уточнил Сережа. Ситуация складывалась абсурднее некуда – все уже знали, что они хотят съехаться, но Сережа об этом понятия не имел, и чтобы хоть как-то выдержать натуралистичность момента, хотя, на вкус Трубецкого, она уже хромала на обе ноги, каждому приходилось притворяться. - С Сержем твоим все ясно уже. Ох, Сережа, пропадешь ты без меня в этом мире тайных знаков и молчаливых намеков, — картинно повздыхал Миша и снова потянулся, чтобы погладить притихшего щенка. - Каких еще тайных знаков? - Смотри, он дарит тебе щенка, из чего следует, что Серж либо идиот, который не думает о последствиях, либо задумал затащить тебя к себе навсегда, воспользовавшись тем, что ты не сможешь оставить ребенка сиротой. - Я вообще-то тоже здесь! – наконец не выдержал Трубецкой, в очередной раз от обсуждения его персоны ему стало скорее весело, чем обидно. К тому же Миша был полностью прав, с ходу разгадав его щенячий план. - Если ты не дашь мне закончить – до конца жизни будешь ломать голову над тем, кем же я в итоге тебя считаю, — Миша сказал это с таким видом, как будто его отношение к Трубецкому и есть главный ответ на все вопросы бытия. — Так вот, Серж не тупой, следовательно, даря тебе щенка, он изначально готов запереть тебя в своем Выхино и охранять, как коршун. Короче, я считаю, что это предложение руки и сердца, а ты, Сережа, как честный, хоть и не понимающий намеков человек, обязан согласиться и немедленно собрать свои вещи, освободив нам с Полем место в шкафу. И учти, Поль, я назвал тебя Полем только в виде исключения и чтобы не дать тебе возможности снова ныть! - Спасибо, что не считаешь меня тупым, это большое облегчение, — не удержался Трубецкой. - Я знал, что ты будешь рад это узнать, — Миша церемонно поклонился. — Кстати, у нас тоже есть подарки, раз уж сегодня дважды торжественный день. Порывшись под кроватью, Миша извлек оттуда пакет, а Ипполит с готовностью забрал из рук Сережи щенка и опустил на его кровать. Щенок с торжествующим видом улегся прямо на подушку, почувствовав знакомый запах. Трубецкой мысленно поздравил себя с началом блестящей карьеры воспитателя собак. - Так вот, — продолжил Миша, — дважды торжественный, потому что, во-первых, у тебя день рождения, а во-вторых – сегодня день, когда ты отправляешься в большую жизнь, где, возможно, пропадешь без наших советов. Но мы всегда будем ждать тебя. Исключительно в гости. - Значит, вы рады от меня избавиться? Я так и знал, — Сережа расстроенным совсем не выглядел, но и свою роль намеревался играть до конца. - Я так больше не могу, — горестно взвыл Ипполит. — Это похоже на бред. Слушай меня, дорогой брат; мы прекрасно знаем, что вы хотите жить вместе. Миша случайно подслушал, как вы разговариваете на кухне, и ему за это очень стыдно, правда, Миша? Миша в ответ согласно буркнул что-то неразборчивое, судя по всему, он и вправду собой не гордился, и Трубецкому тоже стало совестно. - А я вообще собирался прижать Сержа к стенке и потребовать, чтобы он прекратил морочить тебе голову, — к облегчению Трубецкого, Ипполит свое обещание выполнил и не стал рассказывать, что разговор между ними все же состоялся. — Короче, извини нас за все тупые шутки. Мы никуда не пропадем, и ничего с нами не случится, и мы очень рады за вас. И в качестве извинений мы дарим тебе этот приличный портфель взрослого человека, чтобы ты не приходил на лекции с рюкзаком, как школота, раз уж теперь у тебя есть семья и даже лабрадор. Миша протянул Сереже пакет с подарком. Воцарилась неловкая, гнетущая тишина. В которой отчетливо раздавалось гудение уснувшего Шмеля. - Он гудит, — восторженно прошептал Ипполит. - Я временно назвал его Шмель, — так же тихо ответил Трубецкой. — По-моему, это самая странная собака на свете. - Шутишь? – Миша хмыкнул. — Это самая крутая собака на свете. Даже я к тебе переехал бы, хотя ты вообще не в моем вкусе. - Вы не говорили, что я похож на школоту. Вот и надейся после этого на близких людей, — Сережа благоразумно решил не заострять внимание на остальных словах Ипполита, но Трубецкой готов был поспорить на что угодно, что Сережа чувствовал себя странно и неловко. Они все чувствовали; хорошо, что щенок умудрился, даже уснув, разбавить собой повисшее в комнате недоумение. Он продолжал сладко посапывать, еще не зная, что заслужил право не только спать на кровати, но и испортить еще несколько пар носков. - Мы не хотели тебя расстраивать, деньги копили, между прочим. И, кстати, отпускаем мы тебя не просто так, у нас есть условия. - А тебе не кажется, что условия нужно был предъявлять прежде, чем соглашаться? – Трубецкому было даже интересно, что за условия у Миши, но он старался ничем себя не выдать, в противном случае их могло стать гораздо больше. - Я понадеялся на вашу честность. Так вот, во-первых, с вас пять тысяч в месяц на содержание этого мальчика… - Я не мальчик! - С каждого? – уточнил Трубецкой. - Еще чего! Слишком жирно будет, никакого стимула прилично учиться и получать повышенную стипендию. Детей нужно держать в строгости! - Ты еще хуже, чем Сережа, — Ипполит испустил очередной страдальческий вздох. - Ладно, принято, что еще? – Трубецкой старался не отвлекаться, чтобы побыстрее закончить с этим, все же у Сережи был день рождения, а они стояли и говорили о каких-то требованиях. - Раз в неделю мы ездим к вам в гости. И вы к нам, раз в две недели. - А почему мы к вам раз в две? – подозрительно глянул на Мишу Сережа, — что вы тут собираетесь устраивать? - Собираемся устраивать свою жизнь, — гордо и туманно ответил Миша, ничуть не смутившись. — Но и это не главное. Летом мы собирались в поход. И никакая личная жизнь и переезды не должны нарушать этот священный план крутых братанов. Короче, Трубецкой, ты едешь с нами, иначе я лягу на пороге и никого никуда не пущу. - Поход? – Трубецкой в походах никогда не был, да и мысль об этом его не особенно вдохновляла. — Ладно, хорошо, если ты гарантируешь мне свободу ныть из-за комаров, палаток и прочего. - Как с тобой сложно. Ладно, я согласен не шутить над тобой больше, чем над остальными, — Трубецкой с Мишей торжественно пожали друг другу руки. - У нас тоже есть условие, — неожиданно сказал Сережа. — Каждый, кто приезжает в гости, сперва обязан выгулять собаку. - Да, отличное условие, — закивал Трубецкой. — И если мы куда-то уедем, вы обязуетесь присматривать за Шмелем. - Вот все и сложилось – самая ужасная и корыстная семейка, одна штука, — Миша вздохнул. — Ладно, я даже лично готов пожить у вас и присмотреть за собакой. Только я требую обеспечить тебя пропитанием! - Почему это ты? Я тоже хочу, — заспорил Ипполит. - Шмель отлично сочетается с Шекелем, — прошептал Сережа Трубецкому на ухо. — В качестве ответного жеста мне рано или поздно придется подарить тебе кота. - В качестве ответного жеста мы можем начать собирать уже твои вещи. Но на кота я тоже согласен, — Сережины губы задевали кожу, и Трубецкой зажмурился, почти наплевав на всех невольных свидетелей. - Не думал, что ты согласишься на поход, — Сережа даже не подумал отстраниться, а занятые своими препирательствами Миша и Ипполит совсем не обращали на них никакого внимания. - За это я потребую особую компенсацию, — Трубецкой торопливо поцеловал Сережу в губы. - Я согласен компенсировать все уже сегодня ночью, — Сережа приобнял его свободной рукой, во второй он все еще сжимал подарок. — Глупо вышло, да? Все обо всем знали, и мы потеряли кучу времени. - Вовсе нет, — Трубецкой улыбнулся. — Зато теперь ты знаешь, что эти оболтусы на самом деле еще лучше, чем ты о них думаешь. - Самое лучшее из всего – ты. Хотя и стратег из тебя не очень. - Стратег я, может, так себе, но вот тактик превосходный, — Трубецкой прижался к Сереже теснее, прежде чем отстраниться и вернуться к делам насущным. — А стратегом можешь быть ты, это вакантная должность. Потом они наконец открыли вино и весь вечер, смеясь и путаясь друг у друга под ногами, собирали Сережины вещи, отнимали у проснувшегося щенка Мишин носок и отмечали в заведенном Ипполитом графике, во сколько и по каким дням ходят в гости. Наверняка им с Сережей предстоял еще не один разговор о том, как глупо и странно все вышло, но Трубецкой не чувствовал себя глупо, и в глубине души он был рад, что все произошло именно так – бескровно, смешно и сумбурно. Они все словно стали еще ближе друг к другу, и даже перспектива похода на самом деле не особенно пугала – все изменилось, неуловимо, но окончательно. Сережа расслабился, из него словно вытащили стальной стержень, заставлявший напрягаться по пустякам, а Трубецкой больше не опасался отвечать на Мише ответными колкостями. Мир не рушился от того, что они были вместе, казалось, он, наоборот, стал еще устойчивее и больше не напоминал хрупкую стеклянную скульптуру, на которую страшно дунуть. А когда уже в такси Сережа осторожно, чтобы не разбудить сопящего у него на коленях щенка, прижался к Трубецкому и прошептал «я так тебя люблю», он наконец почувствовал себя абсолютно счастливым, и на этот раз уже без всяких «но».