Обычные чудеса

Прошло несколько недель, прежде чем Трубецкой все же решился спросить у Сережи, как продвигаются дела с серьезным разговором о его переезде. Будь его воля, он спрашивал бы об этом каждый день, но, к счастью, всякий раз, прежде чем открыть рот, он представлял себя на месте Сережи и благоразумно помалкивал. Если бы его дергали каждую минуту, он бы, скорее всего, взбесился и ничего не сделал из принципа, а то и вовсе начал бы избегать не только разговоров, но и встреч. Не потому, что не любил или не хотел бы жить вместе, а потому, что нечто радостное и даже желанное в один момент превратилось бы в Дамоклов меч, угрожающе покачивающийся над головой и готовый разрушить абсолютно любой романтический момент. А вопрошающий неумолимо начал бы превращаться в обузу, в человека, перед которым без конца чувствуешь вину. Все это с любовью до гроба никак не вязалось, и Трубецкой молчал. Молчал, когда традиционно раз в неделю, в четверг, приходил в гости в общагу, молчал, когда они с Сережей проводили вместе очередные выходные, молчал, когда Сережа выполнял свою угрозу и в самом деле заезжал к нему, тратя лишний час, чтобы просто поцеловать. Иногда такие поцелуи затягивались на всю ночь, и тогда они снова ехали вместе в метро, и молчать становилось практически невозможно. Но Трубецкой держался. У него было смутное чувство, что и это тоже неправильно, Трубецкой чувствовал себя слишком напряженным и начинал неминуемо зацикливаться, даже когда Сережа был рядом, он думал только о том, что вот сейчас Сережа уйдет, в свою отдельную жизнь и в свои навязчивые обязательства. Трубецкой злился сам на себя за то, что не мог расслабиться, за то, что чем больше он пытался, тем сильнее ему хотелось, чтобы Сережа переехал к нему и освободил его от всех сомнений и обетов молчания, которые неимоверно тяготили. От попыток сказать себе, что он старше и должен быть умнее и спокойнее, становилось только хуже, он не хотел быть ни умным, ни спокойным. Трубецкой хотел закатить скандал и чтобы Сережа его успокаивал и никуда не уходил. Очень по-взрослому. По-хорошему нужно было просто пустить все на самотек. Сережа оставался у него все чаще, приезжал раньше, открывая дверь своими ключами, здоровался с соседями, у них то и дело появлялись то пирожки, принесенные уже не такой жуткой бабкой, то какая-то загадочная рыба, которую наловил мужик из квартиры напротив. Сережа, в свою очередь, охотно помогал то починить розетку бабке, то вытащить с балкона зимнюю резину. Кажется, соседи были уверены, что Сережа живет у Трубецкого все время, и тот многое отдал бы за то, чтобы они были правы. Если бы Трубецкой был терпеливее, однажды Сережа остался бы на неделю, потом еще и еще и незаметно и бескровно задержался бы насовсем, заставив Мишу и Ипполита исподволь, незаметно к этому привыкнуть. Возможно, он именно так и хотел поступить, избежав радикальных мер, но Трубецкому хотелось иначе – здесь, сейчас и сразу. Никакие уговоры не помогали, и чем больше он старался быть приличным человеком, тем сильнее его терзали тоска и затаенное недовольство. В основном собой – он никогда не жил как Сережа, не знал, как это бывает, когда выпихивают из гнезда с аттестатом о среднем образовании, и дальше сам. У него не было братьев, да что там, даже близких друзей не было, но он хотел, чтобы Сережа поступил так, словно всего этого не существует, наплевал ради Трубецкого на всю свою жизнь. Хотелось этого мучительно и до ломоты в костях. И Трубецкой чувствовал себя скверно, особенно когда делал вид, что все это его не волнует. Терпение закончилось, когда они в очередной раз засиделись у Сережи в общаге: на Трубецкого больше не обращали повышенного внимания и больше не давали ему приличных стаканов и столовых приборов. И он, странное дело, ужасно обрадовался и гнутой вилке, и чашке с отбитой ручкой, словно его наконец приняли и перестали считать чужаком, перед которым нужно держать лицо. И все же этого было мало. Наверное, поэтому он навязался с Сережей на кухню, мыть посуду. На самом деле мыл Сережа, а Трубецкой нависал над ним с полотенцем и вытирал тарелки. И излучал свое привычное уже напряжение. - Ты в порядке? – спросил Сережа. — Выглядишь так, как будто у нас сейчас будет серьезный разговор. - Думаешь, без серьезных разговоров я не могу решить тебе помочь? – почти натурально возмутился Трубецкой и потянулся за очередной тарелкой. - Думаю, мытье посуды — это не твое, — Сережа улыбнулся и махнул в его сторону мокрой ладонью. Несколько капель осели у Трубецкого на щеках, и он фыркнул и все-таки рассмеялся. - В тот раз, когда в заварочнике завелась новая жизнь, я просто о нем забыл. Это же ты вечно пьешь чай. В остальном я очень аккуратный. И моешь-то все равно ты. - Мне давно кажется, что ты хочешь что-то сказать, но почему-то не говоришь, — Сережа не дал Себя отвлечь, хотя Трубецкому, как и обычно рядом с ним, начало казаться, что стоит сделать элементарную и очевидную вещь — закрыть рот и дать событиям развиться так, как они развиваются. - Я просто пытаюсь не спрашивать каждую минуту, поговорил ли ты со своими. Уже сам себе напоминаю тот мем с лисами – «А ты поговорил?», «А когда ты поговоришь?», «Ты им сказал?». Это ужасно, мне кажется, я залип и уже сам себя бешу, — Трубецкой отвел глаза и наткнулся взглядом на стоящего в коридоре Мишу. Миша старался встать так, чтобы его не заметили, но отражение в матовом стекле открытой двери выдавало его с головой. Скорее всего, он хотел помочь или что-то взять с кухни, но вовремя затормозил, услышав о серьезных разговорах. Трубецкой не допускал мысли о том, что Миша нарочно пошел их подслушивать, он паршиво шутил и был слишком деятельным и шумным, но сволочью он точно не был. И вот сейчас Трубецкому стоило бы замолчать, как-то свести не начавшийся толком разговор на нет, в конце концов, обнаружить Мишино присутствие и закончить всю эту неловкую ситуацию, но он ничего не сделал. Вернее, сделал вид, что Мишу не заметил. Трубецкой где-то слышал, что для того, чтобы намерение начало осуществляться, его нужно озвучить. Было неправильным заставлять Сережу озвучивать намерение, не зная, что его слышат, но в тот момент Трубецкому казалось, что все средства достаточно хороши. И он знал, что пожалеет об этом и обязательно расскажет Сереже, когда-нибудь потом, когда это будет казаться безопасным. - Я все ждал, когда ты спросишь, и чувствовал себя мудаком практически круглосуточно, — Сережа вздохнул и выключил воду. — Ты, наверное, уже в шаге от того, чтобы меня возненавидеть. По крайней мере, в своем воображении я уже жуткий трус, который все ждет подходящего момента, а момент, естественно, все не наступает. Потому что, когда боишься и надумал себе всякого, никакой момент не подходящий. Тебе стоит чаще меня пинать. - Я думал, тебя это взбесит, — Трубецкой в который раз удивился, как странно переплетаются их страхи и как просто было от них избавиться, просто поговорив. А они всякий раз до последнего молчали. - Никто меня не взбесит сильнее, чем я сам уже себя бешу, — Сережа со вздохом уткнулся лбом Трубецкому в плечо, а тот машинально его обнял, продолжая сжимать в одной руке мокрое полотенце. Знать, что Миша стал невольным свидетелем этой сцены, было одновременно неловко и мстительно хорошо, ему стоило узнать, чем иногда оборачиваются для Сережи их с Ипполитом шуточки о том, что они его никуда от себя не отпустят. - Эй, ну ты что, у нас навалом времени, — произнося это вслух, Трубецкой почти верил в свои слова. А еще он верил в то, что кажется Мише благородным и терпеливым любящим человеком, который вовсе не скучал каждый вечер и не спал, положив рядом Сережину футболку. — Я просто вечно спешу, постоянно думаю, как здорово было бы, если бы ты не уходил. Нужно жить в моменте и радоваться тому, что у тебя есть, но я не могу радоваться, когда чего-то постоянно жду и смотрю, как ты пытаешься разорваться между всеми. И чтобы ты знал, я за это себя проклял уже раз сто. - Ты не должен жить ни в каких моментах, ты должен жить с нормальным человеком, который делает, а не обещает. А я вечно избегаю конфликтов и острых углов, — Сережа так и стоял, не шевелясь, напряженный и тихий, Трубецкой не удержался и быстро поцеловал его в висок. - Я не думаю, что будут какие-то конфликты, ко мне уже все привыкли, и будет логичным, если мы съедемся. И я постараюсь быть самым покладистым человеком, даже соглашусь ехать с Михалычем на рыбалку. - Он уже Михалыч, а не стремный сосед? – Сережа на секунду взглянул на Трубецкого и тут же снова прижался к его плечу, от чего Трубецкой помимо воли почувствовал себя сплошным сосредоточением разумности и стабильности в шатком Сережином мире. - Стараюсь не оскорблять твоих друзей, — Трубецкой быстро взглянул на дверь, Мишино отражение продолжало маячить в мутном стекле. — Кстати, мне всегда было интересно, ему вообще не кажется странным, что два мужика живут вместе? Он еще не начал о чем-то догадываться? Люди вроде Михалыча могут потом осложнить жизнь своим разочарованием, если ты понимаешь, о чем я. - Да, он знает, — отозвался Сережа. — Завел об этом разговор, когда мы ехали вместе в лифте, сказал, что все понимает и чтобы мы не парились, в общем, все как всегда – когда нравишься человеку, сразу появляются привилегии. К тому же после того, как ты помог ему заполнить форму на возврат налогов, он считает, что у него лучшие соседи во вселенной, нормальные мужики, которые спят друг с другом, подумаешь. - То есть на рыбалку ехать придется? – обреченно вздохнул Трубецкой. - Ага, а может, и на шашлыки. Он нашел себе подружку и теперь вбил себе в голову, что я обязан заключить, подходят ли они друг другу. «Ты ж психолог», а мне кажется, я самый хреновый будущий психолог в мире, для себя ничего не могу толком сделать, даже сказать, что хочу переехать к тебе. И желательно прямо завтра, — Сережа снова вздохнул. — Серж, я тебя так люблю, и мне иногда кажется, что одна ошибка, и ты ошибся – все сломается, и ты устанешь ждать. А в итоге я только и делаю, что ошибаюсь, а ты только и делаешь, что ждешь. - Перестань, это неправда, это я со своим нетерпением, люди по два года встречаются, прежде чем съехаться, и у них нет никакой с трудом налаженной жизни и обязательств перед другими людьми. Я же понимаю, что всем придется менять свои привычки из-за твоего решения, но что-то мерзкое во мне вечно требует каких-то доказательств здесь и сейчас, но благодаря тебе я с этим борюсь. - Благодаря мне ты станешь неврастеником. Давай я прямо сейчас скажу, — Сережа решительно отстранился. — Вот сейчас вернемся и поговорим. - Ни в коем случае, — решительно отозвался Трубецкой, и это были самые сложные слова в его жизни. Если бы не стоящий в коридоре Миша, он поддержал бы Сережину идею, но в изменившихся обстоятельствах он хотел дать Мише сделать что-то самому, как-то отреагировать или хотя бы свыкнуться с новыми фактами. А еще он хотел посмотреть, как все развернется дальше. — У тебя день рождения через две недели, давай не будем все портить, скажешь им после. - Это официальный срок, после которого ты начнешь ныть и пинать меня? – Сережа, казалось, раздумывал и все еще выглядел готовым закончить все прямо сейчас, наплевав на все свои страхи. Жадная сволочь, притаившаяся внутри Трубецкого, та самая, что хотела все и немедленно, впитывала этот Сережин взгляд, неожиданно жесткий и решительный, и чувствовала себя неимоверно польщенной. Трубецкой решил, что при случае поинтересуется, нормально ли это, вот так деперсонализировать часть себя для успокоения совести. - Вроде того, — Трубецкой привычным жестом взъерошил Сережины волосы. — И ты отличный будущий психолог. Однажды, когда ты закончишь все магистратуры и аспирантуры в этом богоугодном заведении, как собирался, начнешь ездить на симпозиумы, привозить мне чемоданы подарков и напишешь мировой бестселлер «Как оторвать свою задницу от дивана», и вот тогда мы заживем. А я буду следить, чтобы у тебя не появились подражатели, как раз магистерскую решил писать об авторских правах, вернее, о том, как у нас с ними все плохо. Миша никуда не девался. Трубецкой было решил, что ему вообще кажется, и это не отражение, а какая-то хитрая тень от доски с объявлениями, но Миша пошевелился, а потом снова замер. - Я на днях подумал, что закончу пятый курс, и все на этом. У меня не те возможности, чтобы учиться полжизни, и книгу я вряд ли напишу. Пойду работать эйчаром, буду хорошо смотреться в очках без диоптрий и со списком вопросов «как вы видите себя через пять лет» и «какое ваше главное достижение в жизни», начну зарабатывать нормально, наконец, смогу присматривать за Ипполитом как следует и тебе тоже не буду доставлять хлопот. Так для всех будет проще. - Так будет проще только для твоих обязательств, — Трубецкой едва подавил желание взять Сережу за плечи и встряхнуть хорошенько. — Я уверен, и Миша, и Ипполит будут только рады, если ты попустишься уже и займешься своими делами в первую очередь. И Паша мне говорил, что ты очень талантливый, а Паша выглядит как человек, который скорее умрет, чем кого-нибудь похвалит, так что ему я верю. Я, может, и сам с тобой стал лучше, видишь, мы стоим и разговариваем, как взрослые. А я мог бы сейчас ехать в метро и блокировать тебя во всех мессенджерах. - Ты бы не стал так делать, — уверенно ответил Сережа. - А почему, ты думаешь, у меня не было долгих отношений? - Потому что тебя все раздражают, — Сережа едва уловимым жестом погладил Трубецкого по щеке. - Ты не раздражаешь, — улыбнулся Трубецкой, на секунду забыв о Мише. — Я твоя лучшая возможность – не придется работать на двух работах, чтобы тянуть и съем, и своего братца. Или тебе страшно избавиться от обязательств и почувствовать, что ты не контролируешь все на свете? - Вовсе нет, — фыркнул Сережа. — Ладно, через две недели я скажу, что переезжаю к тебе. Знаешь, может, нам лучше это вместе сказать? Я не хочу перекладывать на тебя часть ответственности, но… - Ты боишься, что не решишься, и хочешь чувствовать, что ты не один? – закончил за него Трубецкой. Сережа только сокрушенно кивнул. — Я согласен. Вообще-то, меня даже злило, что ты собираешься во всем сам разбираться, а я как будто самоустранился из ситуации и жду результатов. Мне самому так будет проще, если мы запланируем, когда это скажем. Вместе. Идем уже, а то я не в настроении выслушивать шутки о том, чем мы здесь занимались. - Потому что мы ничем подобным не занимались? Или потому, что ты слишком приличный? - Первое, — Трубецкой постарался изогнуть губы в очень порочной усмешке, по крайней мере, это помогло не выглядеть человеком, у которого гора с плеч свалилась. Мишино отражение в стекле исчезло. В глубине коридора хлопнула дверь. Когда они вернулись в комнату, все было как обычно: Миша лежал, закинув ноги на спинку кровати, и смотрел в потолок, и даже его шутка о том, что они делали вместо мытья посуды, звучала естественно. С другой стороны – разве могло быть иначе? Миша идиотом не был и наверняка ни за что не признался бы, что подслушивал. *** Еще несколько дней прошли вполне спокойно, Сережа вел себя как обычно, а Трубецкой глушил в себе новое навязчивое желание – спросить про Мишу. Утешался он лишь тем, что Сережа непременно рассказал бы ему о любых подозрительных разговорах, по крайней мере, Трубецкой на это очень надеялся, раз уж они дошли до стадии совместного информирования друзей о планах на жизнь. Терпение было вознаграждено неожиданно и довольно скоро. Они с Сережей завели традицию созваниваться по вечерам, должны же быть у приличных людей с серьезными намерениями традиции и обязательные ритуалы. Звонки, состоящие, как правило, из сомнительных намеков, были одним из таких ритуалов. Во время очередного вечернего разговора Трубецкой и услышал новости. - Представляешь, Миша вдруг нашел себе работу, — Сережа говорил тихо, откуда-то издали доносились голоса и стук дверей, и Трубецкой решил, что тот вышел в коридор, а значит, дело серьезное. - С чего это? Он же сам рассказывал, что стоит отвлечься, и все – учеба съезжает на уровень вторая, букварь и синяя, — Трубецкой сам не заметил, как начал мерять шагами комнату. - Ему Пашка что-то нашел в деканате. Говорит, перекладывать бумажки три дня в неделю, тишина, мол, и покой, буду учиться, а то с вами в одной комнате сосредоточиться невозможно. Ну и дальше начались тупые шутки про то, как он теперь на кафедре уважаемый человек и может сам себе все ведомости с оценками перефотографировать, — Сережа хмыкнул. — Ты же знаешь, от него ничего не добьешься, когда он не хочет вдаваться в подробности. Я думал сначала у Пашки узнать, а потом подумал – пусть себе. Может, ты и прав насчет меня. - И в каком из своих гениальных утверждений я внезапно прав? – Трубецкой старался ничем не выдать своего повышенного интереса к Мишиным неожиданным карьерным стремлениям. - Ты сказал, что я слишком пытаюсь все контролировать, и, может, мне это даже доставляет удовольствие, и вообще это глубоко нездоровые тенденции. - Вот такого я точно не говорил, это ты сам додумал, — возмутился Трубецкой очень искренне. Он не замечал у Сережи никаких нездоровых тенденций, скорее, все его порывы казались ему чересчур хорошими, благородными и искренними, из-за чего он и влипал в свое огромное чувство долга, как в болото. - Ну, может быть, — неохотно согласился Сережа. — Может, я немного развил твою мысль, но изначально она была правильной, я решил не слишком лезть в Мишины дела. Вся эта история с работой в любом случае очень вовремя, нельзя же оставить жить на одну стипендию сразу двух близких людей. - Видишь, сама судьба на нашей стороне, я бы на твоем месте воспринял это как знак свыше, — Трубецкой невольно усмехнулся, на роль судьбы он, конечно, никак не тянул, по крайней мере, в этом смысле. — И, кстати, я был совершенно серьезен насчет финансирования Поля. Он все же ужасно милый – сдал почти все свои хвосты, постоянно спрашивает у меня советов по учебе… и этот восхищенный взгляд! Тут, знаешь ли, никаких денег не жалко. Я начинаю понимать, почему тебе так нравится быть старшим братом. Кажешься себе всемогущим взрослым. - Посмотрим, что ты скажешь, когда он начнет напрашиваться в гости каждые выходные, — скептически заметил Сережа, но Трубецкой уже научился распознавать в его голове нотки, говорившие о тщательно скрываемом удовольствии от услышанного. — Странно все это, конечно. Пашка и раньше предлагал пристроить Мишу, но он всегда отказывался, говорил «лучшее — враг хорошего». - Может, он чувствует, что ты готов выпорхнуть из этого братско-дружеского гнезда? - Наверное, — неуверенно проговорил Сережа и тут же сменил тон – Трубецкой с удовольствием представил, как Сережа по привычке тряхнул головой, чтобы избавиться от глупых мыслей. — В любом случае, у нас тут большие перемены, Ипполит объявил себя главным в комнате, раз уж мы все время где-то шляемся, подписался на тысячу кулинарных каналов на ютубе и сказал, что введет штрафы за раскиданные вещи. Не знаю, надолго ли его хватит. - У него хороший пример перед глазами. Может, двадцать блюд из гречки – часть вашего генетического кода. В любом случае, ему бы не помешало взять на себя побольше ответственности, может, и друзей своего возраста заведет, раз уж высшее образование перестало быть для него трагедией. Начнет шляться по ночам. Так, стоп, нет, я не хочу, чтобы мой новый младший брат где-то шлялся. Знаешь что? Будем заезжать каждую неделю – проверять, я эксперт в распознавании следов слишком бурной студенческой жизни, и не спрашивай, как я приобрел этот бесценный опыт. - Ладно, не буду. Хотя теперь мне интересно. - О нет, тебе не интересно, в твоей голове я должен быть исключительно приличным человеком, — Трубецкой с облегчением услышал, как Сережа смеется. - Так ты думаешь, мне точно не стоит ничего спрашивать у Миши? – спросил он чуть погодя. - Ты мне сам минуту назад говорил о нездоровых тенденциях, — Трубецкой жалел, что не может взять Сережу за руку, или обнять. — Какая разница, почему Миша решил найти себе непыльную работенку вместо того, чтобы продолжать шутить шуточки о том, как они без тебя вымрут или угрожать приковать тебя к батарее. Это все к лучшему, и даже если бы ты никуда не собирался, это было бы к лучшему. Ты же был в деканате тысячу раз – они там только кофе пьют и копируют какие-то бумажки, так что Миша там сможет учиться до посинения. - Да, ты прав, мне не стоит совать свой нос повсюду, — наконец резюмировал Сережа. - У тебя очень милый нос, ты можешь совать его в мою жизнь в любое время, — не удержался Трубецкой и поймал себя на том, что улыбается. - Спасибо, ты очень щедр. И спасибо, что не даешь мне быть гиперответственным психом. - Всегда пожалуйста, ты же знаешь, во имя любви я готов на любые жертвы, даже уступить тебе половину шкафа, я уже место освободил, кстати. Отлично отвлекает от навязчивых мыслей о том, что ты передумаешь. - Я не передумаю, — серьезность в Сережином голосе заставила Трубецкого почти зажмуриться от удовольствия. - Я знаю, — поспешил уверить он. Они еще несколько минут поговорили о работе Трубецкого и привычно закончили двусмысленными намеками. Трубецкой некоторое время продолжал прижимать к уху молчащий телефон после того, как они попрощались. Мысли его были где-то далеко от реальности и вращались в основном вокруг Миши. Все же он был хорошим другом, Трубецкой вовсе не был уверен, что на его месте смог бы удержаться от намеков и колкостей, а Миша был вынужден менять свой привычный ритм жизни ради того, чтобы Сережа не чувствовал себя вечно должным. Даже если долг этот существовал в основном у него в голове. То, что этот факт еще и не обидел Мишу, делало ему честь. И Трубецкой вынужден был признаться себе, что ему нравились Сережины друзья, и взбалмошный Мишка, и хмурый Пашка, они были… Хорошими, наверное, просто хорошими друзьями и хорошими людьми, которые не пытались разговаривать с Сережей разговоры, а просто сделали так, чтобы он почувствовал себя свободнее, хоть и с изрядным опозданием. Отложив телефон, Трубецкой еще некоторое время наблюдал, как соседский мальчишка играет во дворе с лохматым черным спаниелем, и в голове у него неожиданно возник план, даже не план, а скорее яркий образ, который мог поставить во всей этой истории красивую и трогательную точку. Но сперва он решил посмотреть, как справляется Ипполит. Говорить с ним Трубецкой не собирался, он все еще считал, что действовать напрямую у Сережи за спиной — низко и подло, даже если это может что-то исправить. Подковерные игры и разговоры с близкими ему людьми могли пойти на пользу, а могли лишить Сережу доверия и к Трубецкому, да и к этим близким, к тому же сам Трубецкой на месте Сережи точно бы разозлился, что его считают ни на что не способным. Это был решающий и последний аргумент, однако отпроситься в ближайший четверг пораньше, чтобы застать Ипполита одного и убедиться, что он не исстрадался еще от своей вновь приобретенной ответственности, было просто необходимо. В том числе чтобы успокоить самого себя, Трубецкой даже не ожидал, что так быстро втянется в роль старшего брата и позволит себе беспокоиться всерьез.