violín roto.

Девушка осторожно садится на крыльце собственного дома. Она никак не решается войти. С ней что-то творится... После того поцелуя — все стало ещё непонятнее. Катя из эгоистичной девочки, скрывающей боль за масками, пускающей сплетни и руша чужие жизни — стала хрупкой и ранимой, как только осознала, что влюблена. И, конечно же, ей это не понравилось. Ну, а как так? А если ей сделают больно снова и снова, как делает ее мать? — Все в порядке? — на пороге, практически во входных дверях появляется Полина. — Полина?.. Но что ты..? — резко оборачивается Катя. — Какая Полина? — голос резко из мягкого и до боли любимого стал мужским. — А... П-пап... А ты чего тут? Когда приехал-то? — Да вот, решил погостить у вас в деревушке неделю, устал, так сказать, от жизни в городе. Вся эта суматоха и прочее. Ну, сама понимаешь, — отец устраивается рядом на крылечке. — Так... Полина — это твоя подруга? — Да, мне просто померещилось. — Как странно, но ладно! Рассказывай, что произошло-то. Выглядишь какой-то супер-пупер расстроенной. — Да неважно, папуль. — Ну как это — неважно! Важно! Ещё как! — Да не-е-ет, лучше расскажи, как в городе дела. Не была там лет сто, — робко улыбается Смирнова. — Ой, в городе все такое же, как и было. Надо бы свозить тебя когда-нибудь туда. — Да. Надо бы. Смирновы смотрели в небо, наблюдая за плывущими облаками. Казалось, что все вокруг остановилось. Шум листвы медленно выводил из транса. — Вы обедать идёте? — на пороге появилась Лилия, кладя руки им на плечи. И оба вздрагивают, не понимая, что происходит и где они. Старший-Смирнов поежился, ссылаясь на ужасно холодный ветер, но вопроса жены не услышал. А Катя засмотрелась на божью коровку в траве. Раньше она бы не заметила такого, но сейчас... Божья коровка так ловко переползала с травинки на травинку, словно ища чего-то. Лилия Павловна закатывает глаза, говоря что-то вроде: «Ох уж эти Смирновы». Папа усмехается, его бархатистый смех заставляет отвлечься. Катя улыбается. — Смотри-смотри, вон то облако. — Катя смотрит вверх, на облачко, что в самой середине небесного покрова. — На что оно похоже? — На череп какого-нибудь оленя. — Прям на череп? Я думал, это черепашка какая-нибудь! — Да. На череп. — Ну ты у меня и фантазёрка! — они оба начинают смеяться, а папа растрепывает ей волосы. Кажется, эти моменты самые хорошие. И когда она так веселилась и разговаривала с папой? Катя уже и не помнит. — Ладненко. Пойдём чай попьём, фантазерка. — А пошли! Они поднимаются с порога, с улыбкой на лице отворяют дверь и проходят на кухню. — Чего пришли? — Чай попить. А ты, кстати, зачем приходила к нам? — Звала обедать. Вы, видимо, глухие, — высокомерно отзывается Павловна, словно ее раздражало все на свете. — Лиленька! Ну, чего же ты... — Да ничего! Снова должен назреть конфликт... Но..? Нет? Папа сладко тянется, вставая к плите. — Катюш, ты какой чай пьёшь? Зелёный? Или чёрный? Екатерина почти не поворачиваясь отвечает: «Чёрный. С Малиной». Папа с незаметной улыбкой тянется к полке, чтобы достать коробочку с чаем. — Я тоже этот чай люблю! — Родственники, наверное, — слегка улыбается Катя, оглядываясь на окно. Лилия нервно что-то мешала в кружке, а потом резко встала из-за стола, демонстративно уходя в комнату. Смирновы обернулись, непонятливо обмениваясь взглядом. — Злая она какая-то в последнее время. — В последнее время? — Да? А она что, с тобой тоже так обращается... Я думал это только из-за моего приезда. — Нет, па. Она всегда такая. — Угх... ладно. Чайник уже наконец-то закипел, в кружки разлился кипяток. Отец садится напротив Кати, на то место, где пару минут назад сидела мама. — У вас в деревне так хорошо, я вчера вот по лесу гулял. И дети дружные тут... Давно я здесь не был. Смирнова неспешно размешивает сахар в кружке, кивая. Она улыбается, вспоминая моменты из детства. Когда они точь в точь сидели на кухне, пили малиновый чай и разговаривали о динозаврах, потому что раньше она начитывалась энциклопедиями о животных. Отец с увлечением слушал, даже обещал прочесть одну из энциклопедий. — О! Точно, помнишь, как ты мне рассказывала о птеродактилях или... велоцирапторах?.. Уж точно не помню! Но мне так нравилось слушать. Ты все ещё любишь их? — он улыбался, делая несколько глотков обжигающего чая. Смирнова подавилась чаем, подумав, что папа научился читать мысли.

***

Непонятно как, но все свелось к обсуждению влюбленности, любви и отношений. Катя только-только очутилась в седьмом классе, как отец расспрашивает ее о мальчиках. Это выглядит, как в какой-то русской мелодраме, которую она совсем недавно смотрела по телевизору. Все эти мелодрамы такие дешевые и скучные, неужели нет ни одной нормальной? — Ау. Кать, ты меня слышишь? — спрашивает он, щёлкая перед лицом дочери. — Да-да, пап. Я тут. — Так что, есть ли у тебя какой-то мальчик в школе, что тебе нравится? Этот вопрос уже в который раз смущал Смирнову. Нет никакого мальчика. И не было. И не будет! Одна мысль о том, что она могла бы встречаться с каким-то смазливым пареньком или с супер-грубым мальчишкой... Да вообще с каким угодно! — бросала Катю в дрожь. Мальчики ее никогда не интересовали. Однако, она считала себя какой-то... чужой. Какой-то ненормальной среди всех. — Вот я в твоё время гонялся за одной девчонкой, она была такой другой и будто неформальной. Ну, как на вашем молодёжном языке выразиться... — он задумчиво почесал затылок. — А! Ну, в общем, не такой, как все. Это мне больше всего нравилось в ней. Не помню, как ее звали. Толи Кристина, толи Мария... Не помню. Но она была очень харизматичной, наверное, ей стоило пойти в театральный. — Делает глоток чая, — она, в общем-то, потом закончила школу и совсем пропала из моего поля зрения. Не думал, что буду скучать, но словно жить без неё не мог. И, что ты думаешь? — Он помолчал, смотря на Катю. Ее недоуменный взгляд как бы спрашивал что же было дальше. — А потом я пошёл в колледж. Встретил твою маму. Она была самой обычной, точно не той, какой была моя одноклассница... Но что-то в ней притягивало, что-то неописуемое. За короткое количество времени мы начали общаться, все чаще и чаще. Она очень расстраивалась, когда я прогуливал. Я вообще не хотел на учителя идти, хотел больше открыть какую-то булочную или семейное кафе. Но как-то затесался в этот колледж. Мы с ней переписывались каждый-каждый день. Она совсем другая была! Весёлая, всегда была рада мне и моим гнусным дружкам, которые не особо отличались умом. Мягкосердечная была, в общем. — Катя заинтересованно слушала, допивая остатки чая в кружке. Отец рассказывал это с таким энтузиазмом, что Смирновой было очень приятно слушать, жажда продолжения. К тому же, мама всегда отнекивалась, когда дочь просила ее рассказать о их знакомстве. — Ну, представляешь! Мы сидели на лавочке возле моего подъезда. Я курил, а потом взял гитару и сыграл ей Цоя. Он тогда, вроде, ещё жив был. Я точно не помню, какие года тогда были. Ее родители, конечно, были против такого дружеского союза, хотели отдать ее замуж за смазливого однокурсника-заучку. Но, потом что-то как-то завязалось, мы стали встречаться и сидеть в столовых. Я играл на гитаре все чаще. Ну, потом мы переехали в эту деревушку, сыграли свадьбу. Потом появилась ты... Ну, и дальше сама знаешь. Я в город уехал, так как работу нашёл. И вот. Я, правда, долго Лилю уговаривал уехать, даже письма ей слал. Но она вечно отказывалась. Ну, и вот. Конец, — папа улыбается, с теплотой вспоминая это все. — Вау... — Вот такая вот история любви, хех. — Отец ностальгически вздыхает, вставая из-за стола. Он ополоснул кружку, убирая ее в шкаф. — Ладно, я пойду полежу, похоже, опять давление это глупое... Ну, ты тоже отдыхай. — Хорошо, па. И он скрылся, оставляя Смирнову наедине с мыслями об этой истории. Мама была совсем другой. Совсем-совсем другой. И это чуть-чуть расстроило Екатерину. А что если мама до ее рождения была и вправду другой, а Катя только все испортила?

нет-нет-нет. этого не может быть...

Она начала перебирать волосы на своей голове, чувствуя вину. Ей не стоило рождаться, тогда у родителей было бы все хорошо... Это ее вина? Или... Нет? Обессилено Смирнова легла на стол, прокручивая все мысли в голове. Она ведь не хотела, чтобы все было плохо. Снова накрутив себя, она взяла синюю ручку, что всегда в кармане. Легкими движениями на запястье Кати красуется солнышко с синим контуром. Вздох. Все в порядке.

мама говорила не рисовать на руках.

Надпись «все хорошо.» в ту же секунду появляется на запястье. Стук в дверь. — Извините, а... а Катю можно? — О, Ромка, привет. — Здравствуйте, дядь. Яя к Кате пришёл. — Да-да, знаю. Сейчас. Отец тянется, как будто бы только что его сон резко прервали. Он проходит на кухню, смотря, как дочь лежит на столе, смотря в одну точку. — Кать... Тут это... К тебе пришёл кое-кто. — Не отвечает. — Кать, — он трогает ее плечо, зевая. Смирнова вздрагивает. — К тебе Ромка пришёл. — Угх... ладно. Она медленно, словно на носочках, прокрадывается к двери, вставая прямо перед самым Ромкой. — Что произошло? — зевает Катя. — Полина попросила передать, сама боится. Ещё и бесконечно извиняется после случившегося... В общем, вот. Возьми. — Парень протягивает конверт, и прощается, довольно уходя назад. Катя стоит в полудреме, крутя конверт в руках. Открыть или не нужно? Смирнова уходит в комнату, садясь на кровать. Она медленно бросает взгляд на шкаф, в котором все ещё лежит сломанная скрипка. Давно пора ее выкинуть, да нужно ли? Покрутив этот конверт и так, и сяк, она все таки решается его открыть. Письмо? Почерк был не совсем ровным, и начало было зачеркнуто несколько раз, Смирнова не смогла увидеть, что там было написано.       дорогая Катя, это письмо я пишу тебе в каких-то странных чувствах. возможно, мне нравятся девочки и я боюсь, что Я бы хотела извиниться за то, что было. Я перебрала с алкоголем, это сыграло злую шутку. Надеюсь, все в порядке, и мы будем дальше дружить... пожалуйста, прости. Я очень дорожу нашей дружбой... И... вот! Ещё яяя сделала кольца своими руками ещё очень-очень давно, меня научил дедушка. И одно я решила отдать тебе (на самом деле я и хотела отдать его тебе), а второе носить самой. Ты не против, надеюсь. — Какая ты глупенькая, Полин... — она падает на спину, закрывая лицо ладошками, словно готова взвизгнуть. И как ее угораздило так влюбиться? Поднимаясь на локтях, она принялась рассматривать миленькое колечко. Оно было сделано очень аккуратно, видно, что Морозова старалась. В самом середине колечка была нарисована маленькая божья коровка. Увидев, что там, в письме, есть продолжение, она тут же его прочла, улыбаясь.       прости, я не знала, что или кого ты любишь, поэтому сделала тебе колечко с божьими коровками, а себе оставила с солнышком... Я люблю божьих коровок!! Это просто на память обо мне!!!!!! Катя взвизгнула, тут же закрывая рот. Она поглядывает на своё запястье с солнышком.

. . . и как она узнала? . . .

Надев кольцо с божьей коровкой на безымянный палец левой руки, Катя долго лежала и радовалась. Столько смешанных чувств. Сначала разговоры с папой, потом размышления о том, какой была мама, а теперь колечко... Так странно!       а еще я люблю с тобой гулять! Очень! Ты такая хорошая... Ох. Извини, я столько всего понаписала. Еще раз прости за тот случай!

Полина М.

Смирнова чувствовала себя так хорошо, ей хотелось расцеловать Полину, чтобы она не извинялась. Ей даже понравилось... Но, конечно же, она об этом не скажет. Не скажет, но может быть намекнёт.