Бельмо

      — Кто твой Бог?       Если бы.       — Что за бог такой Отец О’лмар?       Если бы ему платили за каждый такой вопрос, то у него набралось бы больше, чем за всю сознательную жизнь — хватило бы на полный корабль.       — Отец О’лмар?       Отец — это бушующее море.       Отец — это Первородный Океан.       Отец — это каждая морская тварь.       Все образы сводились к спирали — мощное, собранное в идеальный круг тело, перечёркнутое шрамом открытых челюстей.       Забавно: в миру они сомкнуты множеством якорей — проклятие, оборвавшее могучий рёв.       — И правый глаз забрал пират, — выводя на песке последнюю линию, выдыхает Роберт, надавив стирает точку, — Первый пират, — рука дрогнула, ломая заученный рисунок, — Человек, бросивший вызов самому Богу — предатель, — скалясь, Кинг отбрасывает ветку, как змею.       Глаз — деталь, напоминающая об отце, настоящем — о потери.       Уродливая метка.       — Все — каждый человек и зверь будут объяты, — старые строчки, глубоко высеченные в памяти поколений, — В последнем водовороте, — мрачность касается неподвижного лица пророка, — Отец О’лмар, — он недоговаривает.       Произносит древнее предречение в мыслях.       Застывает, пробуя обещание, повторяя, переводя на свой лад, растягивая, как молитву — желание.       Буря Столетий всё изменит; и люди, наконец, найдут общий приют в объятиях Океана.       — Щедрый, — рычащее замечание, — Прощает, — поднявшись, Роберт каблуком подчеркивает образ — он избавится от него иным образом.       Ровно, почтительно переступив направляется к линии — поцелую светлых вод и сверкающей на кусачем солнце суши.       Склонившись зачерпывает, цепляя песок и мелкие ракушки. Чинно развернувшись, возвращается, осторожно, удерживая кусающую мелкие царапины солёную воду; останавливается у рисунка, раскрывает ладони.       — Сын к Отцу, — линии исчезают, смешиваются, сливаясь в круг — тёмное пятно; из такого лепят дети — из такого строят замки.       Хмурясь, Кинг уходит: раздражение, вспыхнувший от постоянных нелепых, задаваемых в издёвке вопросов гнев не утих.       Было мало одной молитвы — повторения.       — Отец прощает, а я помню, — ярость, удар приходится по крепкому стволу пальмы, — Прекрасно помню, — шипение.       Море отвечает рокотом, упрёком — укоряет голосами жадных птиц.       — Заткнитесь! — взмах рукой: ему хватило одной встречи с «дочерью моря», чтобы невзлюбить пернатых тварей, — Однажды, все дети вернуться домой — в бесконечные воды Первородного Океана, — глубокий, царапающий легкие вдох, — Обретя новые тела, — ему нужно взять себя в руки.       Там, в пыли суши его ожидала цель — юный пират. Его ждала смерть в глотке злачного закоулка у таверны; жалкая драка, где всё решит клинок.       Молодых легче убедить — особенно суеверных.       — Мы все будет объяты его телом — укрыты прочной чешуей, — губы трескаются в мягкой, отеческой улыбке, а на лицо возвращается снисходительный лик.       Сыны вод протянут руку тем, кто откроет им своё сердце — в конце концов все моряки, это давно забывшие своего истинного отца дети.       Прокашлявшись, пророк накидывает на голову капюшон; мимолётно обернувшись, скрывается в тенях редких деревьев.       У него много работы.       «— Брат мой, тебя ждёт ужасный рок»