Бельмо

      Написать письмо, что может быть проще, особенно, когда твоя жизнь строится на распускании языка. Но Роберт был в тупике.       Подарок был порывом, открытым жестом — иным языком.       Письмо же стало преградой, физической.       — О, Отец, — воззвав, Кинг закрывает лицо руками, — Это нелепо, — обессилено рычит. Скалится, словно, припугнув он мог заставить перо само вывести нужные слова.       Сердце бьется, громко, ощутимо, тяжёлым комом.       Крепким, непривычным узлом.       — Нелепо! — бьет ладонями по столу, шипит — прожигая пергамент взглядом, борется с желанием разорвать его в клочья, отбросить, растоптать, — Невозможно, — вскочив на ноги, пророк кружит, встревоженной над гнездом птицей.       Царапает пальцами край стола, едва цепляя развёрнутую, по грубому синюю, но шёлковую под прикосновением ленту.       Как выбившаяся из высокой прически прядь волос.       Светлая, белоснежная в блеклом свете свечей. Всё же, с распущенными ему было лучше, свободнее.       Вдох — цвет не подходит, ему место в другой палитре.       Выдох — но он напоминает о глубоких водах, море — о блеске Первородного Океана.       Вдох — если вплести ленту в непослушную прядь.       Выдох — если, подхватив, ладонью поцеловать.       — Нет, — предостерегающий хлопок по собственной щеке, — Простая благодарность, — убеждение, благодаря ему становится чуть легче, достаточно, чтобы снова обратиться к затерявшимся где-то в глубине разума строкам.       Нерешительно оставленные линии чернил сами собираются в нечто важное, незаконченный набросок, подсказку.       И Роберт её принимает.       В этот раз мощное тело Отца О’лмара обвивало цветок; кольцами укутывало стебель, тянуло морду к неумело выведенным, длинным лепесткам.       Напоминание об обещании.       Почему-то изображения Отца показалось интимным, откровенно личным; жар неприятно лизнул уши, дрожью упал в влажные ладони.       Отвратительно, но Кинг только скрещивает руки на груди — не жалеет — сомневается.       Чувство было странным, не опасным.       Не вера.       — Детская глупость, — повторяясь, в птичьем беспокойстве пророк подхватывает ленту, перебрасывая — наматывает на кулак, вглядываясь в смутное отражение.       Хмурится.       Кивнув самому себе, Роберт отпускает, перебирает, торопливо собирает в бант, хлипкий. Выждав, несколько бесконечных мгновений бросает обратно на стол.       Больше не смотрит.       — В бездну! — загнанный рокот. Развернувшись на каблуках, Кинг уходит, отступает — этот кусок оказался больше, чем он мог прожевать.       Ему нужно время и силы — для следующего шага.       Да благословит Отца О’лмар все его начинания.       Хлопок хриплой двери ставит запятую — точку сомкнет восковая печать.       Позже, когда от гудения таверны в голове станет легче сложенный пергамент укутает другой, неровный свёрток — в центре сердце-лента.       Пророк не решается отдать его лично, передаёт через чужие руки, доплачивает с просьбой сохранить всё в секрете, и назвать правильное имя.       Уязвимую дрожь в пальцах ему скрыть не удалось.       Покидая сладко пахнущее чрево «Дома Сирен» Роберт мимолётно оборачивается, ему чудится чьё-то присутствие.       Но какой, покидающий место кражи вор будет думать о мелькнувший в уголке глаза тени.