Бельмо

      Пальцы замерзли, не слушались, соскальзывали, совершенно не хотели сжимать влажные каменные ступени.       — Ублюдки! — десятилетний Роберт упорен; если, чтобы доказать смелость нужно продержаться целый час в мрачном гроте, то он проберётся так далеко, что потратит два, нет, три — и выставит братьев трусами.       Сам установит границу для других.       Ноги находят крепкую опору. Облегчение — вдохнув колкий воздух, Кинг поворачивается, прижимаясь щекой к стене, смотрит.       Запоминает: наслаждается первой победой, никто не заходил так далеко, не возвращался.       Предательская мысль встряхивает, но не пугает.       — Катись в бездну, Вергилий, — взмахом, стряхнув налипшую на лоб прядь, мальчишка спустился ниже. Попробовав коротким каблуком, встаёт двумя ногами — здесь он может спрыгнуть.       Вернуться обратно будет трудно.       «Невозможно»       — Справлюсь, — сплёвывает, широко открыв глаза прыгает.       Всё или ничего.       Жар кусает стопы, больно, но Роберт не обращает на это внимания, встряхнувшись выпрямляет спину. Он не кричит, кусает губу.       «Пути назад нет»       Зябко поёжившись, Кинг осматривается, жадно ловит взглядом каждую крупицу — каждую трещину, каждый белёсо-сияющий «клык».       Свод высокий, с неровной манящей глоткой — проход глубже, дальше.       «Прочь»       Капля крови скатывается по подбородку. Отрезвляет — на мгновение, прежде, чем её стирает край ладони.       Внутренний голос просит, умоляет, но кто будет его слушать, когда перед глазами — у самого носа щедро открыта дверь?       — В бездну, — любимое ругательство не растворяется эхом, тяжело застывает в воздухе — в ловушке других звуков, пение пещер и далёких вод.       Тьма манит — зовёт.       Из объятий безопасного каменного кармана, в руки неизвестности.       Невидимые щупальца сжимают легкие.       — Я не трус! — крик теряется в путах, кружит голову — до пятен, фигур в уголках зрения, — Не трус, — уже тише, первый шаг.       «Если он узнает»       Бег, и мир превращается в тоннель.       «Отец»       Уже и уже.       «Отец будет зол»       Глаза-отражения смотрят. Наблюдают за тем, как задыхаясь, мальчишка прислоняется к стене, горячо дышит, царапая натянутую кожу.       Обессилено рыча, не сдаётся       — Не трус, — слепой удар. Вспышка незаметных, тонких трещин расползается из-под кулака, отравляет — истачивает перегородку.       Второй — её разбивает.       Последним, что увидел Роберт прежде, чем тёмные воды сомкнулись над ним была серебряная линия, движение. Едва уловимое, но врезающееся в разум, отпечатывающееся  — издевательски, луной, сияющая у самой поверхности во мраке сжатых век.       Рой пузырьков; нелепый взмах руками сбивает их.       Тело бьётся в холодной ловушке: толкается ногами, рывками тянется к спасению.       «Отец»       Сердце колотится, сжимается — раздуваясь, заполняет всю грудь. Стук невыносимый, отзывающийся биением жилок в висках, больно, невыносимо, как смех старших братьев.       Ладони едва не касаются поверхности, ещё немного.       Скользят у самой границы.       Ни ниже — ни выше. Как муха в стакане.       — Кто-нибудь! — крик смешивается с солью, превращается в горькое бульканье — стайку белых точек.       Что-то ответило ему, гулом.       Притягивающим вдохом — рыком.       Что-то тянет вниз.       Взывает, приказывая опустить лицо, смотреть.       Кинг подчиняется.       «Отец здесь»       Окружённая венцом щупалец длинная морда медленно поворачивается, вращается всем длинным телом. Манящие сиянием, обещанием кольца; один их вид, щедро дарует возможность дышать, слышать и внимать шёпоту.       — Нет! — если перед ним, даже, «Бог» мальчишка не собирался отправляться в его руки ни по собственной воле, ни по чужой, — Уходи! — Роберт тонет, содрогаясь скользит.       Первородный Океан напоминает перевёрнутую сушу.       Небо — бездна с одиноким зубом колонны.       «Ближе»       — Исчезни! — стопы бьют по кончику морды.       Якорные цепи соскальзывают, ржавея знаком прошлого, растворяются.       Зверь свободен.       «Дитя»       — Сгинь! — челюсти открываются, широко расходятся, открывая взгляду тревожный провал. В глубине рыбешкой сверкают худые водоросли.       Руки.       «Жрец»       — Уходи! — десяток ладоней упирается в грудь, вырывают из клетки вод, поднимая над поверхностью.       Дар последнего вдоха.       Всплеск — и от мира остаётся только вонь переваренной и живой рыбы.       Судорога — и подбородок сталкивается с чужой спиной.       — Он сам виноват! — высокое возражение.       — Ты должен был следить за ним! — грубое напоминание.       Старший братец.       — Роб достаточно взрослый, чтобы думать своей головой! — защита.       — У него на плечах котёл с глупостью, — сопящее согласие.       — Полный, — смиренное движение плечами.       — Заткнитесь, — шипение; Роберт возвращается в реальность.       — Нет, половина — полная зла, а вторая — глупости, — его встряхивают.       — Настоящий корабельный падальщик! — сравнение.       — Зверь! — выкрик, — Он проглотил меня! — холод уходит, уступая место нарастающему теплу: от кончиков пальцев до тошнотворно потяжелевшей макушки.       — О чём он? — легкое волнение.       — От страха привиделось — Роб даже не дошёл до первой колонны! — фырканье.       — Однажды ему показалось, что обрушится маяк — так он целый день донимал смотрителя, — острая насмешка, припоминание ошибки.       — Я говорил Константину не пугать младших нелепыми сказками, — Кинга больше никто не слушал.       — Они стоят друг друга, — больше никто не верит.       До следующей двойной луны.       Мальчишка скулит, сжимается — всхлипывает — перед болезненно плывущим взглядом вновь распахиваются двери-челюсти.       Он обречён.       Во тьме руки сменяет пустой глаз.       Отмечен.