Охотник

Фолке всегда был любопытным. Когда он был совсем маленьким и только-только научился читать, он увидел на заборе возле своего дома любопытное объявление. В том было сказано, что его соседка Анита вышла из дома утром понедельника и так и не вернулась. Для мальчика это стало огромным потрясением. Он хорошо был знаком с Анитой: она пекла вкусные пирожки, частенько звала его в гости и ласково называла Зайчонком за его проницательный взгляд. Фолке в одиночку отправился разыскивать её, но, к сожалению, и сам заблудился в тёмном лесу. Мальчик бродил по округе целую ночь. Взял с собой фонарь, игрушечный лук и парочку вкусных булок. Он ничего не боялся и, когда переволновавшиеся взрослые наконец отыскали его по другую сторону леса, он с гордостью заявил, что нашёл пещеру чудовища, заглянул туда, но ничего не увидел. Сначала все, конечно же, приняли это за глупые детские выдумки, но, как выяснилось днём позже, когда группа охотников нашла раненую и перепуганную Аниту в той самой пещере, Фолке тогда чуть было не оказался на волосок от смерти. Девушка чудом спаслась от ведьмы, что хотела отобрать её жизнь, и понятия не имела, как мальчик мог спокойно расхаживать где-то поблизости и не попасться. Отец Фолке со смехом рассказывал мне эту историю, но было в его глазах кое-что ещё. Кое-что печальное и запрятанное глубоко внутри — беспокойство. Мистер Берг всегда знал, что его сын не пойдёт по стопам гончара. Фолке всё чаще говорил ему о ведьмах, мечтал о великом походе и то и дело норовил удрать от бдительных нянек. Мистер Берг заранее беспокоился, думал о том, кем сын может стать. До самой своей смерти он был убеждён, что Фолке всё же предстоит провести всю свою жизнь в четырёх стенах: найти жену и скучную работу, завести кучу детишек и состариться в любимом скрипучем кресле. Мистер Берг был уверен, что по мере взросления сын утратит огонь в глазах и непреодолимую жажду забраться на край света. Но он всё равно предупредил меня. Нет, даже пригрозил. Я не должен был впутывать мальчика в свою опасную работу, не должен был допустить того, чтобы он сам во всё это впутался. Родители давно оградили Фолке от разного рода опасностей: они закрыли его дома, лишили всех слишком активных друзей и строго настрого запретили интересоваться ведьмами. Они выбросили все его книжки, оставив в крохотной библиотеке лишь парочку томов «Привлекательной кулинарии» и сказку о мальчике, что упал со скалы, поддавшись собственной любознательности. Не сказал бы, что я был с этим не согласен. Вспоминая своё детство, я бы всё отдал за то, чтобы оказаться на месте бедняги Фолке. Беззаботное детство — вот, о чём я всегда мечтал, и что никогда не мог исправить. Отец учил меня убивать с тех пор, как мне стукнуло восемь, а до этого со странной и даже маниакальной искрой в глазах заставлял ковыряться в трупах. «Разве они не прекрасны, Эймонд?» — сказал он прямо на мой седьмой день рождения. Он забыл о нём, потому что с головой погрузился в охоту. Искал Серую ведьму, что могла разрушать леса своим криком, и нашёл её прямо в мой день рождения. — «Высшие существа. Они адаптируются куда быстрее, чем я полагал. Глянь сюда, её сердце такое же чёрное, как их болезнь». Я ненавидел его и одновременно благодарил за то, что он всегда был со мной рядом. В те вечера, когда мне было одиноко и грустно, он всегда приходил и насильно вырывал меня из пучины страха и отчаяния. Находил для меня новое занятие, которое отвлекало меня своей омерзительностью и не давало зацикливаться на собственном несчастье. «Хватит ныть, Эймонд, у нас куча дел!» «Если всегда жевать сопли, мир тебе спасибо не скажет!» «Эймонд, подай же мне наконец её мозг!» Отец всегда знал, как меня приободрить.

***

Фолке заглянул на кухню ближе к обеду. Видок у него был не очень: волосы дыбом, глаза краснющие, слегка припухшее лицо. Он плакал ещё несколько часов после того, как я его наказал. Успокаивался ненадолго, молчал, а потом снова громко всхлипывал за стенкой. Это чувство было мне до боли знакомо, но подойти и помочь ему я так и не смог. Ему не нужна была моя поддержка. Он хотел, чтобы я больше никогда к нему не приближался. — Доброе утро, — на мои слова Фолке, конечно же, не ответил. Зыркнул только устало, присел напротив, поморщился. Сильно я ему всыпал. Нужно было помягче. — Поспал хоть? Он кивнул, и я решил отстать от него. Таким несчастным я не видел его уже давно, и тот факт, что в этот раз именно я был виноват в его состоянии, ужасно давил на совесть. — Слушай, я вчера перегнул, наверное, — признал я, когда он наконец потянулся к еде. Фолке посмотрел на меня исподлобья, ничего не ответил и принялся задумчиво мять пирожок, который я ещё утром положил в его тарелку. Не хочет есть? Или просто бунтует? — Но ты тоже хорош. Напугал меня до усра… чёртиков. Я тебе что сказал? Не лезть. Так какого дьявола ты туда сунулся? — Ты сам говорил, что твой отец... — Так, не-не-не, ты мне тут давай без этого. Я тебе не образец для подражания, и то, что моему отцу было плевать, сдохну я или нет, не значит, что ты можешь требовать от меня той же безответственности. Охота — это не для детей. — Я не ребёнок. — А я тогда кухарка Сьюзан. Он пренебрежительно фыркнул, что снова меня разозлило. Наглец. — Я спас тебе жизнь, — заявил он даже чересчур самодовольно. До него что, вчера не дошло? — У меня всё было под контролем. Ты влез без спросу и сам чуть не умер. Я правда должен это объяснять? — Ты собирался взорвать себя вместе с ней! — Откуда тебе знать? Ты что у нас, стал экспертом-подрывником? — Я не дурак, я всё видел! — А не должен был видеть. Ты ведь даже стрелять не умеешь, а уже сунулся! — Умею! — Видел я, как ты умеешь. Один раз только попал, да и тот случайно. — Я убил её! — Это я её убил, а ты всего лишь влез не в своё дело. — А ты... а какое тебе вообще до меня дело?! Ты мне никто! Он сердито сжал пирожок, отвёл взгляд и о чём-то задумался. Хорошо. Это хоть что-то. Не нужно было, конечно, сразу же ссориться, но настроение у нас обоих не к чёрту, тут уже ничего не поделаешь. — Правильно, я тебе никто. Именно поэтому ты не должен был рисковать своей шеей и пытаться спасти меня. Но дело мне до тебя всё-таки есть — я обещал твоим родителям, что присмотрю за тобой и позабочусь о том, чтобы ты не попал в неприятности. Своё слово я намерен сдержать, так что не пререкайся. Фолке надулся только сильнее и явно обдумывал очередную гневную речь. Мне очень хотелось объяснить ему, как устроена жизнь, но умом я понимал, что это ни к чему хорошему в данный момент не приведёт. Нужно поскорее менять тему, пока он снова со мной не сцепился. — Почему про руку не сказал? Не смутило, что она чернеть начала? — Я собирался сказать… — Когда? Когда её уже нужно было бы ампутировать? — Она не болит. — Заболит через пару дней, когда совсем иссохнет. Не нужно теперь строить из себя героя. Наигрался уже. Он опять промолчал. Винить его в этом было бы глупо, так что доели мы молча и без новых пререканий. — Собирайся, лечиться пойдём. — Куда? — Туда, куда я сегодня идти очень не хотел, но благодаря тебе вынужден. Оденься потеплее, путь не близкий.