Он не Жираф

— Да, любимая! Прилетела? Скоро буду. От того, с каким громким удовольствием он это произносит, ему вдруг становится не по себе. Типа, ну… зачем ему весь этот акцент, на том, что у него, чёрт возьми, есть девушка. Как будто кому то здесь нужно, чтобы он держал какую-то самовыдуманную планку. Дима подзывает рукой водителя, который давно ждёт его неподалёку, и садится на заднее сиденье черного Майбаха, снова отмечая этот укол. Пусть смотрит, кем он стал. Не ты, а твой отец. Парень с силой захлопывает дверь, отсекая себя от мира снаружи. Утопает в мягком комфорте кожаного кресла и позволяет себе расслабиться. Мысль о том, что раньше не замечал за собой привычки понторезить перед… кем попало, запихивает в дальний ящик сознания. Ведь скоро он встретит свою девушку из аэропорта. Свою идеальную Алину. Высокая красотка с гладкими, шоколадными волосами. Такая во всём мире только у него и у Криштиану Рональду. Была, пока тот слепошарый не развёлся. Он улыбается, думая о том, как круто они смотрятся вместе. Он — высокий и подтянутый спортсмен, она — длинноногая, кареглазая модель. Прекрасная пара, в которой не чает души всё окружение. Идеальные манеры и светское воспитание у обоих. Почти семья. В его ванной её шампунь, в её шкафчике его зубная щётка. Их родители счастливы, что дети из одного круга. После школы — лучший в мире юридическй институт и шикарная свадьба. После свадьбы маленький зеленоглазый баскетболист — они уже решили — и кареглазая балерина. Почти беззаботно он просит водителя сделать музыку погромче. Настроение ползёт вверх, как столбик термометра, пока они подъезжают к международному терминалу Шереметьево. Наверное, она загорела. А ему так нравятся не тронутые солнцем следы от купальника на её смуглом теле. — Зайчонок! — взвизгивает Алина, цокая каблучками по глянцевому полу зала прилёта. — Зайка! — вторит он ей и крепко целует, притягивая за шлёвки облегающих джинсов. — Опять в кепке, — девушка недовольно морщит аккуратный носик. — Не замёрзнешь? Тут не Дубай, — Дима многозначительно стреляет глазами в сторону короткой маечки, которая не скрывает шикарных форм его девушки. — Уверена, ты меня согреешь, — Алина томно хлопает густыми ресницами. — Как школа? — спрашивает она позже, когда они идут за ручку, собирая восхищённые взгляды толпы. Они, действительно, очень красивая пара. — В порядке, — уклончиво отвечает Дима. Сейчас совсем не хочется думать о всяких лишних «обстоятельствах». — Жду не дождусь, снова сесть с тобой за одну парту — она влажно чмокает его в щёку. Конечно, они перешли в эту, с позволения сказать, гимназию, вместе. О том, что туда набирают, кого ни попадя, Алине знать не стоит. По крайней мере, пока. Парень оборачивается на носильщика, чья тележка доверху нагружена лейбловыми чемоданами. — Опять скупила половину Эмиратов? — усмехается он. — Там всё такое красиииивенькое, — тянет, поджимая пухлые губки, Алина, — но не переживай, я столько всякого привезла и тебе. Она щелкает его в нос наманикюренными пальчиками. — Не сомневался, — улыбается он в ответ.

***

— Господь всемогущий! Это что? Помада?! — Фея брезгливо вертит в руках маленький чёрный флакончик, развалившись в большом кресле в углу комнаты Девяностых. Прыскает, не в силах сдержаться, когда та крутится перед зеркалом и шепчет: — Берегись, судьба моя, ведь я идеальна… Хорош ржать, — она оборачивается всем телом и замахивается кулаком, в котором зажата ещё и тушь. — Осади, — просмеивается Фея, — у «твоей судьбы» баба есть. Девяностые нарочито печально падает рядом. — Откуда знаешь? — говорит она таким тоном, после которого обычно следует обречённое: «Пить пойдём?» — Да подходил он тут… Пока я курила. — Без меня? — всплескивает она руками, но тут же угрожающе выдвигает челюсть, — чё хотел? — Да так, — Фея пожимает плечами, — благодарностей, видимо. За проверочную. Ты, кстати, его не узнала разве? — Узнала конечно. Это же принц из моих снов. — Это Жираф. — Окей, я согласна побыть Жирафихой. Скинь координаты этого зоопарка. — Из садика Жираф. Девяностые хмурится, будто что-то прикидывает в уме. А когда её глаза выкатываются из орбит до состояния теннисных шаров, Фея понимает — вспомнила. — Погоди-погоди… ты типа хочешь сказать, что вот этот Аполлон — это твоя первая пухлая любовь, так что ли? Слишком много, блин, вспомнила. — Типа, да. Надежда на то, что тот давний разговор почил в алкогольном забытьи Девяностых, растворилась, как утренний туман. Ведь обычно так и бывает, когда они делятся чем-то личным по пьяни. Но не в этом случае, к сожалению. Вита тогда рассказала, что чуть не засосалась с гопником из параллели. Откровенность, как говорится, за откровенность, и Фея проболталась, что весь садик изводила свою первую любовь в лучших традициях Хельги Патаки. Странновато осознавать что он снова здесь. Тем более такой… Другой. И чем дальше, тем непонятнее, как она вообще его узнала. Ведь не могут люди ТАК сильно меняться. Только по какой-то действительно особенной причине… До которой Фее, естественно, никакого дела нет. — Так в итоге чего хотел? Такая выдалась встреча, от которой остался неприятный осадок где-то на дне подсознания. Чего хотел, и правда? Ожидает, что она теперь расшаркиваться перед ним станет? Так это он зря. В их школе и без неё наберется полсотни старшеклассниц, которые готовы будут подстелиться под него, не дожидаясь одолжений в виде листочка с ответами. Пообщаться «по старой дружбе»? Очень смешно. Он её не вспомнил даже. Это, кстати, странно с учётом их прошлых «взаимоотношений». — Он же тоже по тебе сох, — продолжает, тем временем наваливать всё в сомнительную кучу Девяностые. Сох, да. Смотрел вечно своими коровьими (Жирафьими?) глазами со смесью страха и восхищения. А теперь… Блин, вот про «теперь» думать вообще не хочется. Особенно потому, что она — дура — подумала, что всей этой своей помощью он рассчитывал на какое-то сближение что ли. Лицо Феи еле заметно кривится. — Так а чё, может, у вас снова вспыхнут чувства, — не унимается Девяностые. — Во-первых, это было в детском саду, — закатывает глаза Фея, — во-вторых, я уже сказала тебе, что у него баба есть. Наткнувшись на хитрый понимающий взгляд подруги, Фея понимает, что последнее произносить вообще не стоило, поэтому она закатывает глаза ещё сильнее: — А в-третьих, мне это вообще нахер не надо. Собирайся, в школу пошли.

***

В школьной столовой как всегда людно. Фея оглядывается, не без труда удерживая поднос с тремя порциями в руках. Антон и Девяностые давно заняли привычное место за столом у окна, а её очередь сегодня побыть официантом. Подняв поднос над головой, дабы не задеть снующих младшеклассников, девушка стала пробираться к друзьям. До их столика оставалось не больше десяти шагов, когда кто-то из малышей, пробежав под подносом, наступил Фее на ногу. Она инстинктивно дёрнулась, резко крутанулась вбок и со всего маху влепилась подносом в кого-то рядом. Внутренние черти почему-то злорадно захохотали. Перед ней, заляпанный картофельным пюре и котлетами, поверх элитного шмотья, стоял никто иной, как Жираф. А ничего так… живенько. Ему даже идёт. — Ослепла что ли? — он брезгливо смахнул с себя кусочки того, что по плану должно было стать их обедом. Секунду назад она хотела извиниться. Секунду назад. Извиниться, пошутить, может даже предложить помощь. Но взгляд, на который она наткнулась, как будто окатил её ведром воды. Надменный, брезгливый и ледяной до ломоты в пальцах. Так он наверное смотрит на свою прислугу. Или на какого-нибудь бомжа, если они ему вообще попадаются в его гладковылизанной вселенной. А когда из-за его спины выплыла эта… сложно даже слово подобрать. Такие обычно катаются на яхтах в Сан-Тропе с каким-нибудь Тимати… С точно таким же взглядом. Его что, выдают впридачу к батиному многомиллионному состоянию? … захотелось съёжиться. Будто эти двое намеренно превращали её в какую-то никчёмную вошь, которую можно раздавить ногтем. — Да уж, милый. Я теперь поняла о чём ты говорил. Она так выделила это «о чём», что Фея сразу примерно поняла, что там был за ликбез по быдло-составляющей их школы. И это придало сил. Разозлило. Помогло натянуть привычно наглую улыбку на нервное лицо. Бросить на развороте: — Обращайся, тебя тоже котлетами украшу. Тугой клубок злого молчания утыкается ей между лопаток, подгоняя, давая ощутимого пинка, но она идёт нарочито спокойно и медленно, растягивая каждый шаг. Из-за спины слыша трескотню этой супермодели, которая пищит что-то о психушке и химчистке. Но перед глазами почему-то стоит взгляд. Взгляд, которого она опять никак не ожидала увидеть от Жирафа. Злой, тяжелый, скользящий по прожилкам где-то внутри, заставляющий волосы на загривке зашевелиться. Она плюхается за стол к Девяностым и Антону: — Он продешевит, если переоденется. Кусок котлеты на толстовке — вполне интересное дизайнерское решение.

***

Пропустив два урока, чтобы привести себя в порядок, Дима заходит в кабинет английского и кладёт сумку на парту. Они с Алиной оба знают английский в совершенстве, как и всё остальное по меркам этой «гимназии», но она, видимо, не захотела, чтобы всё было слишком легко и пошла в класс французского, поэтому на этом предмете он сидит с другим одноклассником. Через проход от него, как ни в чем не бывало, восседает Фея и чистит апельсин. Дима достаёт письменные принадлежности и бросает их на стол, пытаясь не замечать ту, что беззаботно воняет цитрусами на весь класс. А она в это время разламывает сочный фрукт напополам, от чего сок брызгает прямо на его тетрадь. — Аккуратней! — рявкает он, не сдерживается, чувствуя, как злость снова начинает ползти вверх по его позвоночнику. — Ты не могла бы вонять своими апельсинами где-то в другом месте? — говорит подчеркнуто вежливо и до гадкого спокойно. — Серьезно?.. Докопаешься до того, что я ем? Если не забыл, то мой обед ты унес на себе домой! — Для справки, у меня аллергия на цитрусы. — Честно? Блин, а это опасно? Ты можешь опухнуть и умереть или у тебя будет просто никчемная сыпь? — Отек Квинке, слыхала про такое? Можно задохнуться. — Круто! Будешь? — она протягивает ему апельсиновую дольку, заставив негромкую волну смеха прокатиться по классу. Прям, сука, как в детстве. Тяжёлый зеленый взгляд проходится по макушкам одноклассников, которые тут же захлопывают свои рты. Кроме одного, чёртова рта, который до сих пор улыбается во все тридцать два. — Бляяя… — тихо, сквозь зубы. — Ты и материться умеешь?! — громко, привлекая внимание, скрещивая руки на груди — Ну хотя, да… Любой, даже самой идеальной заднице, нужно периодически просраться. Очередная волна смеха. — Считаешь меня идеальным? — почему он это сказал… Она, похоже, тоже в шоке… В таком искреннем шоке, что не сразу поднимает на мгновение отвисшую челюсть. — Господи, Жираф… Какой же ты придурок! Я только что назвала тебя жопой, а ты услышал исключительно то, что хотел. Просто заткнись. — Hello children! Класс шумит стульями, вставая для приветствия учителя. И два свирепых взгляда нехотя отрываются друг от друга. Дима втыкается пустым взглядом куда-то в сторону классной доски, вслушиваясь в слова учительницы, которые почему-то никак не хотят проникать в его мозг. Все мысли сейчас против воли стайкой слетаются к той, что сидит буквально в полуметре от него, и до сих пор бесцеремонно воняет своими дурацкими апельсинами. Он понимает, учиться в этой школе ему будет реально сложно.