Он не Жираф

Сосредоточиться на монотонном бубнеже ОБЖшника, зачитывающего инструкцию, невозможно. Вероятно, потому что Дима сейчас чересчур явно ощущал присутствие той, которая стояла сбоку от него на расстоянии не меньше полутора метров. Чувствовал кожей. Слышал каждое её движение. Кажется, ещё чуть-чуть и он сможет различить, звук её век, когда она моргнёт. Или закатит глаза. Обязательно закатит. Она всегда так делает. Никакое платье не сможет этого изменить. Платье. Чёрт бы его побрал, это платье! Побрал бы, да… Особенно, если учесть, что на его собственной голове сейчас мерцают красными огоньками рога. Лучше было бы прийти в грёбаной короне сегодня. Ведь, если вдуматься, этот костюм тоже вышел парным. Крайне дебильное совпадение — Ангел и Дьявол. В точности, как в в одном из тех самых придурочных подростковых фильмов. Серьёзно, это уже адский перебор. Так нельзя. Если там, наверху кто-то есть, то он явно над ними издевается. — Внимательно осматривать коридоры, не пропуская затемнённых участков. Вни-ма-тель-но, Дима! Дима чуть не подпрыгнул на месте, услышав своё имя. Стоило бы действительно вникнуть в то, что там говорит Морж. Стоило хотя бы попытаться. — … тщательно проверять на предмет распития алкоголя и иного неподобающего поведения в стенах школы… Тщательно, да. Осматривать и проверять, конечно же. На неподобающий предмет… затемнённого распития чего-то там… поведение алкоголя… — Не разделяться, следовать попарно на протяжении всего маршрута. Не разделяться. Попарно. Эти два слова раздались слишком громко, заставив Диму слегка сморщиться. Намного громче остальных. На мгновение показалось даже, будто ОБЖшник их нарочно проорал. Они завертелись вихрем и часто-часто зашумели в черепной коробке. И тут же потеряли всякий смысл, превратившись в случайный набор звуков, который вызывал, что-то, напоминающее приступ тошноты. — Через полчаса на этом же месте. Морж, пританцовывая, отправился к подсобному помещению, из которого доносились приглушённые звуки учительского веселья. Они остались вдвоём. Непрошеное ощущение неловкости тут же навалилось и придавило к полу. Казалось, что он не так стоит, не так молчит, не так дышит. Со стороны, наверное, он выглядел, как пятилетняя девочка, которую впервые нарядили в пышное платье и привели в гости — пялился куда-то в стену, старательно избегая направленный прямо на него взгляд. Отвратительное ощущение. А Фея просто развернулась и пошла. Молча отправилась вдоль маршрута, в то самое время, как он отчаянно пытался придумать хоть одну подходящую фразу. Дура. Будто не слышала, что говорил физрук. Хотя, о чём это он… речь же об этой... Для таких, как она, правила не писаны. Взяла и попёрлась одна. Не разделяться, блять, и попарно… Дима нехотя поплёлся следом. В любом случае, такова его обязанность на сегодня, даже если в неё зачем-то включили пункт «вытерпеть идиотские выходки». Он всегда выполняет то, что должен. И сегодня не исключение. Поэтому он ускорил шаг и практически поравнялся с ней, когда вдруг понял, что хоть убей, не способен преодолеть последние полтора метра. Так и остался сзади, шагая почти след в след, бесшумно наступая на самый край её еле различимой тени. И пусть она думает, что ему не хочется идти с ней рядом. Тем более, что это чистая правда. Не хочется, и это слишком мягко сказано. Он бы сейчас предпочёл оказаться с кем угодно и где угодно, лишь бы не делить с ней этот чёртов коридор, который вдруг оказался слишком маленьким для них двоих. Конечно, маленьким. Иначе почему всё, что он сейчас видит — это светящийся силуэт, шагающий ровно перед ним? Всё, что он видит — это белые крылья и тоненькая спина под ними, стянутая мелкими перламутровыми пуговицами. Это волосы. Светлые, настолько лёгкие, что разлетаются в стороны даже от совсем не быстрого темпа ходьбы. Это платье. Совсем обычное же, господи. Не слишком короткое. Каждая вторая девчонка в школе носит юбки короче на добрых пятнадцать сантиметров. Так какого тогда, спрашивается, хрена, он не может оторвать свой взгляд от тонкой ткани, которая так плавно обрисовывает контур бёдер? Зачем почти видит форму её белья? Зачем вообще смотрит в ту сторону? Гибкий позвоночник. Две ямочки на пояснице, и чужая рука стискивающая светлую кожу до красных отметин. Хриплые, низкие стоны. Его возбуждение. Дима резко метнулся взглядом к стене, лихорадочно ища точку, за которую можно зацепиться глазами. Хоть что-нибудь, только пусть нахрен идут такие воспоминания. Сон. Просто сон. Тысячу лет назад приснившийся, на сто раз старательно забытый. Простоничегонезначащийдурацкийсон. И до того ярко вспыхнувший в мозгу прямо сейчас. Да, сука, какого чёрта с ним происходит? И, ладно. Ладно! Можно ведь просто смотреть в другую сторону, правда? Идти, как пристяжной конь, со свёрнутой на бок головой, пока она продолжает шагать перед ним. Дефилировать в своём платье, будто находится на хреновой неделе моды! Как ни в чём не бывало. Ду-ра. ДУРА. Он поднял руку и провёл ладонью по лицу, в попытке сбросить наваждение. Бесполезно. На лбу выступила испарина. А через пару шагов почти с ужасом осознал, что отключить зрение — недостаточно. Впору было затыкать уши, потому что почувствовал, как против воли прислушивается к совсем простому, казалось бы, звуку — стуку её каблуков. К звуку, который никак не мог уложиться в его сознание. Потому что раздавался так звонко и ровно. Так… по-женски… не по-феевски. Да блять, здесь было всё не по-феевски. Всё было до безумия наоборот. Это навязчивое ощущение нестыковки взвинтило его состояние на тот уровень, где обычно лопается ниточка возможного терпения. Что-то внутри заискрилось. Искрилось, на самом деле, с того самого момента, как увидел эти чёртовы ноги. Стройные, красивые, твою мать. И на каблуках. С чего вдруг она так вырядилась? Уж точно не просто так. Сомневаться, что она это сделала для чего-то конкретного, не приходилось. Или для кого-то конкретного. Явно не для него. Не для него. — Стой! Он остановился как вкопанный, будто со стороны услышав эхо собственного голоса. И сам чуть не оглох от этого рёва. Стук каблуков прекратился. И, кажется, он тут же оглох дважды из-за навалившейся тишины. Она обернулась через плечо, обвела глазами коридор и поджала губы. Нахмурилась. — Ты это мне? А голос холодный. Равнодушный. Трезвей, Дима. Трезвей. Будь в коридоре чуть больше света, его внешний вид выдал бы его с головой. — Ты видишь здесь кого-то другого? — сказал почти спокойно. Неестественно спокойно для человека, внутри которого ворочался тайфун. — По крайней мере, никого, кому бы стоило так орать. Зачем это было, можно узнать? Зачем? Хм, ответь-ка, Дим! Зачем я превращаюсь в психически больного? Зачем ты напялила всё это? Зачем ты заставляешь меня думать о том, чего я не хочу? Возможно, он даже знает — зачем. Да, и абсолютно точно ради этого. Чтобы она, наконец, предприняла хотя бы что-то, кроме своего осточертевшего тотального молчания. Чтобы… блять, да. Чтобы снова услышать её чёртов голос. — Куда ты так несёшься? Да, это действительно самая дебильная отмазка из всех возможных. Самая. Но то, что всплыло на её лице, позволило выдохнуть почти с облегчением. Раздражение. Почти, как его собственное. Ключ ко всему. Херово бинго! Пусть всё будет по-старому. Пусть она станет похожей на саму себя. Без улыбок и розовеющих щёк. Без искрящихся глаз. Пусть нахамит, обзовёт, пошлёт его, в конце концов. Пусть-пусть-пусть! Пусть всё останется как было… Кажется, он чуть не скрестил пальцы. — Побыстрей закончить сраный обход. Как тебе идейка? — Тебе не кажется, что мы тщательно должны проверять дверь каждого кабинета, и все углы? Наверное, даже для него это слишком, потому что её бровь вопросительно изогнулась: — Ты это серьёзно сейчас? Нет. — Да. — Ты до офигения нудный, — она махнула рукой, и сделала шаг дальше по коридору, намереваясь продолжить обход, — настучи на меня физруку. Идёт? Только отстань, прошу, и хватит нравоучений! Не идёт. Этого не достаточно. Не достаточно, мать твою! — Стой, сказал! Да! Господи, да! Она злится! Медленно оборачивается. Задирает подбородок. Давай, давай же, ну! Сдерживает себя, усиленно сдерживает. Но он слишком хорошо видит, как яростно вздымаются оголённые плечи и ключицы, и тут же вздергивает свой взгляд обратно к её лицу, чтобы не опустить ниже: — Что, прости? Такая, будто холодная и не оскорблённая интонация. Как же. Кого ты пытаешься обдурить? — Это. Наша. Общая. Обязанность, — цедит он сквозь зубы, усердно стараясь игнорировать произнесённое идиотское «наша». Понимая, что, похоже, начинает проигрывать по всем фронтам, и скоро взорвётся первым. Разольётся по тёмному коридору булькающим кипятком, стекая прямо под серебристые шпильки. — Всё сказал? Позволишь продолжить исполнять, — она изобразила пальцами кавычки, — нашу обязанность? — Нам нужно проверять кабинеты. Нам. — Господи, с хера ли ты так упёрся? А… Ну хотя, да… Усмешка, даже старательно спрятанная, означает почти конец раунда. Почти гимн её победы. — Что «хотя, да»? И за какую-то грёбаную секунду до того, как её губы снова сложились в усмешку, он уже знает, что она скажет. — Ты же не понаслышке знаешь, что там иногда происходит самое интересное. — Завидуешь? Кажется, да. Он сказал это. — Ну что ты… Только истинные аристократы могут зажиматься в пустых школьных кабинетах. А самые утончённые, и не совсем в пустых, да? Проигрывает. Он безбожно проигрывает. Её разрушительное спокойствие, бьёт в голову с удвоенной силой. И только поэтому, он почти неосознанно произносит: — Ангел, значит? … и делает шаг в её сторону. Она хмурится. Не понимает. Ищет подвох, или хоть какое-то зерно логики в этом самом ебанутом на свете вопросе. А их нет. Ни подвоха, ни логики. Только одно навязчивое желание — вытащить свой мозг из этого тягучего болота. Ещё шаг: — Думаешь, можешь, скрыть свою истинную сущность? — Тебе вот, знаешь, свою сущность скрыть никак не удаётся, — она усмехается, опять усмехается, блять! — надеешься, никто не заметит, что под рогами на самом деле прячется трусливый Жираф? И что у него… Что она там говорит дальше, он не слышит. Жираф. Как ржавым гвоздём по внутренностям. Потому что сегодня, именно сегодня, он, как никогда раньше, понимает — это не про него. — Я не Жираф. Кажется, она сейчас засмеётся. А он, кажется, готов по-настоящему заткнуть ей рот, лишь бы не слышать. — Да что ты? С каких это пор, Жира… — Я. Не. Жираф. Поняла меня? Пальцы обожгло. Он не успел осознать, как это произошло, и когда он успел схватить её за плечи, стиснув так сильно, что, должно быть, на них останутся синяки. — Убери руки, — сквозь зубы. Шёпотом. Таким злым, что, кажется, — вот оно. Вот то, чего ты так добивался! Её злость, задушенная сжатой челюстью. Ярость, горящая румянцем на щеках. Она тебя ненавидит. И ты ненавидишь тоже. Всё, как ты хотел! Дима уже почти знал, что сказать. Знал, как уйти победителем, оставив её посреди коридора. Растерянную. Униженную. Но руки, вместо того, чтобы оттолкнуть, сжимают тонкие плечи ещё сильнее, заставляя её с шипением втягивать воздух. Встряхивают её, почти отрывая от пола. А рот шепчет. Почему он шепчет? — Поняла? Кажется, поняла. Молчит. Но, блин, что она творит… Продолжает свою борьбу даже молча. Даже стиснутая его руками до невозможности полного вдоха. Смотрит так, будто надеется испепелить. Распахнутое зелёное пекло прямиком в его внутренности, в самую его сердцевину. И, чёрт возьми, реально испепелит, если продолжит смотреть вот так. На самом деле, если бы у него был выбор, то он бы согласился сгореть заживо и превратиться в труху, только бы закончить всё это. Всё, что он не в силах остановить сам. Но вместо этого она зачем-то облизывает губы и судорожно выдыхает. Заставляет его окаменеть и услышать, как долбит внутри грудной клетки ошалевшее сердце. Как в голове закручиваются спиралью три слова «Остановись, это Фея», тщетно пытаясь вернуть его мысли к реальности. И как беспомощно отключаются эти жалкие отголоски здравого смысла, когда носа касается запах — апельсинов и, еле уловимо, табака. Смертельные ноты. В его случае, обе. Но он делает его — глубокий вдох. Еле сдерживается, чтобы не прикрыть глаза от ощущения внезапно закружившейся головы. Похоже, она это почувствовала. Проследила глазами движение рёбер при вдохе, будто понимая, что за воздух сейчас оказался внутри его лёгких. Ядовитый. Её. Метнулась взглядом обратно к его лицу и закусила губу. 

И вот он ад. Самый настоящий. Тот, где падшие ангелы, черти, демоны, кипящая кровь, все вперемешку. Тот, где он со своими красными рогами, отражается в её глазах и в каждом кристалле её платья. Отражается в ней самой. И уже не понимает её ли это испуг плещется в глубине этого потерянного взгляда, или его собственный. Он вообще ни черта не понимает, если честно. А потом падает ещё жарче в пекло, когда теряет своё отражение в её радужках, потому что она слегка опускает веки. Не закрывает глаза, нет. Просто на долю секунды позволяет ему разглядеть каждую дрожащую ресницу, которые он видит чересчур близко и отчётливо. Позволяет ему снова вдохнуть. На этот раз он не сдерживается — закрывает глаза, почти ловя её запах кончиком своего языка. Мало. Чертовски. Мало, до сумасшествия. Всё, что ему сейчас нужно — почувствовать её убийственный вкус. А потом он сдохнет, сразу же сдохнет. Наверное, вот он — конец, потому что от ощущения невесомого касания на своих губах, от того, что он сам к ней потянулся, а она… позволила… у него начисто срывает крышу. И всё, на что он способен, трястись, как припадочный, часто дыша и проглатывая её запах снова и снова. Наполняясь, пропитываясь им до самых прожилок. Готовый действительно сдохнуть, не в силах вынести всё это. И, грёбаный боже, наверное, так не бывает, но он правда чувствует, как на языке взрываются рецепторы, когда он едва касается им её нижней губы. А кровь в ушах ревёт с такой силой, что, кажется, он не услышит, даже если сюда сбежится вся школа во главе с директором. Блять! Школа. Алина. Отец. Бешеный водоворот перед его глазами резко останавливается, сбрасывая его тело на пол откуда-то из невесомости. Заставляя их обоих понять, что только что произошло. Чего только что НЕ произошло. — Отпусти, — она смотрит куда-то в сторону и тяжело дышит, а он с удивлением понимает, что всё еще стискивает её плечи. И он повиновался. Отпустил. Остался на месте с безвольно опущенными руками, чувствуя, как каждая из них до сих пор горит от внезапной пустоты под пальцами. Всё ещё слышал частые гулкие удары своего сердца и эхо её шагов, почти в такт. Она убегала. И с каждым её шагом на его плечи неумолимо наваливалось осознание. Твою мать… Он несколько раз провёл по лицу руками и взъерошил волосы. Какого хрена? Это не могло быть правдой. Никак не могло. Идиотская надежда на то, что всё ему почудилось, вспыхнула и тут же пролетела мимо, когда он почувствовал цитрусовый привкус внутри своей глотки. С лестницы с шумным гоготом спустилась стайка восьмиклассников. — Пошли вон отсюда! — его голос трясся. Он весь трясся. Изобразив испуг, ученики со смехом пронеслись мимо него в сторону актового зала. Плевать. — Плевать, — беззвучно повторили губы. Он обернулся. Увидел своё отражение в тёмном окне. Уставился на него, схватившись за холодный подоконник, будто ожидал увидеть кого-то другого. Но там был он. И от этого стало ещё хуже. Ещё непонятнее. Ещё ужаснее. Дима медленно спустился в актовый зал, щурясь от яркого света. Разгорячённый, широко улыбающийся Ден подбежал к нему. Улыбка, впрочем тут же съехала с его лица, как только он подошёл ближе. — Бля, Димон, что случилось? Видок, наверное, у него тот ещё, судя по реакции друга. Он покачал головой. Не сейчас. Ден понимающе кивнул. — Иди домой. Скажу Моржу, что вы его не нашли. Всё равно через три минуты моё дежурство. — Спасибо.
 Ден пожал плечами, давая понять, что благодарить его не за что, и крикнул вслед: — Звони потом. Надо будет — приеду. Дима кивнул и отправился к гардеробу, смотря прямо перед собой. Не позволяя взгляду искать белые крылья в толпе.