Он не Жираф

Фея открыла глаза. Поморщилась. В голове трещало. Как будто кто-то тыкал клавишами пульта по неисправному телевизору, где был один-единственный канал с рябящими помехами. Кто-то очень-очень настырный… Она огляделась. Почти бессонная ночь дала о себе знать — комната перед глазами плыла. Фея даже не надеялась, что получасовое подобие сна принесёт ей хоть какое-то облегчение. Совсем наоборот. Девушка сглотнула — в горле пересохло. Что угодно за стакан воды. Ей ничего не удалось, хотя она рьяно пыталась. Убедить себя, что всё неправда. Что всё случившееся — бред галлюцинирующего сумасшедшего. И вчера, сидя до последнего в этом чёртовом ангельском платье, она убеждала себя, что всё, что произошло, тоже не более, чем часть маскарада. Дешёвая игра, кадры киноплёнки. Где кто-то, на неё совсем не похожий, остался в глубине тёмного коридора один на один с … Фея подскочила на кровати с резким выдохом. По вискам незамедлительно резанула острая боль. Она тут же зажала их ладонями в попытке… не унять это давящее ощущение, нет. Скорее, наоборот, продлить его как можно дольше. Потому что эта боль приносила странное облегчение. Боль. Физическая. Похоже, это правда единственное, что она способна была сейчас вынести. Что пунктирной ноющей линией перечеркивало все её липкие воспоминания. Странные. Страшные. Резкий звонок телефона ворвался в её сознание, расколов и без того хрупкую черепную коробку надвое. Надо бы заменить рингтон. Или к чертям собачьим выкинуть этот чёртов телефон… Фея не без труда нашла источник раздражающего звука в складках сбитой простыни. Антон. Блин… Пара десятков пропущенных вчера, явно не давали возможности проигнорировать звонок и сейчас. Даром, что стрелки показывали только половину седьмого. Что ж, рано или поздно придется с ним поговорить. — Да… — Какого хера?! — взорвалась трубка, — Фея, я тебя спрашиваю! Какого хера вчера произошло? — Тох… — Да что Тох, блять! Я чуть с ума не сошёл, куда ты… Что, блин… С тобой всё в порядке? — спросил он чуть тише, хотя Фея явно слышала его взволнованное прерывистое дыхание. Стало стыдно. Но совсем на грамм. Ощущение, будто в её голове просто не осталось места для такого правильного и логичного чувства, как вина перед лучшим другом. — Прости пожалуйста… — голос такой усталый, что она сама испугалась, и поскорее попыталась придать ему хоть толику бодрости, — дай я всё объясню… — бодрее не вышло. — Да уж, конечно, ты мне сейчас всё объяснишь! Я одеваюсь и иду к тебе! — Нет! Она это почти выкрикнула. Да и не почти, а именно выкрикнула. Не успев, просто не сумев, скрыть искренний испуг, который тут же отразился в голосе. Не нужно ему её видеть. Не сейчас. — Фея… — он помолчал, — не пугай меня так, я тебя прошу. Что… — он снова помолчал и девушка почти услышала, как скрипнули его зубы, — это этот мудак, да? Внутри всё похолодело, а к щекам наоборот вскинулся жар, резко заливая всё лицо. Он что… Знает? Пытаясь унять дрожь, Фея медленно проговорила: — К… какой мудак? — Ты сбежала с дежурства! У вас с Жирафом там что-то произошло, так? Он тебя обидел? Девушка выдохнула почти с облегчением. Дежурство. Охренеть. Последнее, что видел Антон, это как она отправилась туда. Она напрочь забыла все события предшествовавшие той… тому… Её ненатуральный смех раздался неожиданно даже для неё самой. Какое счастье, что если не она, так хотя бы её тело способно сохранять рефлексы. — Тох! Ну ты сам-то в это веришь? Что может сделать мне этот… аристократический хер. Вышло почти натурально, но Фее стало по-настоящему страшно. И даже более, чем от того, что она сейчас врала лучшему другу. «Аристократический хер». Это было убедительно. Но… Какого-то чёрта так сложно. Раньше ей не приходилось натужно вращать шестерёнками, чтобы оскорбить Придурка. В глаза, за глаза, в мыслях. Он мог быть кем угодно: папенькиным сынком, занудой, мажором, Жирафом… Был. Но не теперь. Она слишком хорошо запомнила это. Его хриплый голос. Господи, она никогда не слышала такого голоса от этого человека… Его глаза, горящие чем-то таким… Таким… Что, да, ему не стоило этого говорить. Бесы в глубине его карих радужек кричали всё за него. Он не Жираф. И его руки. Боже. Фея вспомнила, как он сжимал её плечи. Это мало было похоже на холодное прикосновение пальцев, не привыкших трогать ничего, кроме столового серебра. Так, по-крайней мере, раньше Фее казалось. Но когда они схватили её… Его руки… Так сильно, больно. Горячо. Так, как она совсем не ожидала… Тогда она в какую-то секунду поняла — больше никогда она не сможет назвать его этим словом. Что в нём было. Что? В нем было?.. Она бы никогда не смогла этого описать. И что было в ней? Разве она не смогла бы как обычно оскорбить его, вызвать привычное раздражение и уйти? Разве не хотела она сбросить его, такие сильные, руки и оставить стоять в этом идиотском коридоре? Конечно, хотела! Конечно… Но почему тогда. Почему?! Фея принялась яростно тереть свой рот, не давая себе даже на ничтожно маленькое мгновенье вспомнить того, что случилось дальше. Случилось. Случилось, блин. Рука ещё дважды или трижды с силой проехалась по губам и остановилась. Касаясь подушечками пальцев того места, той маленькой точки, которая как будто до сих пор оставалась влажной… Он… Они… Да, блин, как это назвать вообще? Стоп… сейчас… Он почти поцеловал её, ведь так? Так ведь? Чем ещё это могло быть, когда их губы… Сердце затрепыхалось где-то в районе солнечного сплетения. В её сознании, глупом, полностью захватившем её, она снова чувствовала его судорожный вдох. Так дышат, прежде чем надолго нырнуть. Снова видела его огромные чёрные зрачки, напрочь перекрывшие радужки. Его трясло, сильно. Настолько, что она даже перестала замечать, что и её — тоже. И ровно в ту секунду, как в голове пулей пронеслась шальная мысль «каково это — поцеловать Жирафа», она почувствовала, как он прикоснулся к её губам. И всё. Она пропала. Насовсем, теряясь в горячем воздухе. В том мизерном расстоянии, которое разделяло их лица. Или не разделяло. Там не было никакого расстояния, только звон в ушах, головокружение. И он. Запредельно близко. Фея не хотела помнить ничего из этого. Она предпочла бы вспоминать о том, как вырывалась… и ей понравилось, когда он отдалился от ее рта. Это было бы так правильно. Но… не было. Ничего из этого. — …потом стал искать тебя или хотя бы Жирафа, но тоже не нашел, а потом… Это слово. Резко ворвавшееся в голову осознание того, что Антон продолжает рассказывать вчерашние обстоятельства, заставило Фею не без труда сосредоточиться на его словах. — … я начал звонить тебе, но ты не брала трубку, пришлось позвонить твоей маме и… — Мне просто стало плохо. И я пошла домой не дожидаясь конца дежурства, — перебила она друга. Ничего больше о вчерашнем вечере. Ничего. Больше. — Плохо? — встревоженно переспросил Антон, — ты заболела? — Да, неважно себя чувствую… Сегодня отлежусь дома. На этот раз ей даже врать не пришлось. Можно было не доставать градусник, учитывая то, как пылают жаром её лоб и щёки. Неудивительно. Забег в платье и босоножках посреди декабрьской метели вряд ли мог кому-то пойти на пользу. Хорошо, если не пневмония… — Я зайду после школы, ладно? Принесу твоих любимых апельсинов, — Антон улыбался в трубку. А Фею почему-то затошнило…

***

Апельсины. Всю ночь ему снились чёртовы апельсины. Сначала по полу покатился один, потом второй, третий. Потом и вовсе полчища этих снующих, почти живых оранжевых шариков покатились ему под ноги. И он упал. Раздавливая, разбрызгивая вокруг их сочную мякоть, поскальзываясь на соке, который вдруг хлынул из всех щелей и начал затапливать школьный коридор, в котором он вдруг оказался — или всегда был? — поднимаясь быстро и стремительно. Заливая его рот, заставляя задыхаться и погружаться в него. И он стал его глотать, чувствуя невозможность сделать вдох. Глотку распирало, лёгкие жгло и выворачивало наизнанку. Он старался вылезти из этого, но получалось только оскальзываться на мятой кожуре и снова тонуть в этой разъедающей жиже. Он проснулся, разбуженный бешеными ударами собственного сердца. Лихорадочно осмотрел комнату, наткнулся взглядом на приоткрытые шторы, за которыми темнота, на чёрный массивный комод с фотографиями. Лица родителей, Алины. Его собственное. Смотрят в упор и с осуждением. И осознание того факта, что он находится дома на своей кровати, принесло не слишком много успокоения. Ему казалось, что его преследует этот цитрусовый запах. Что он исходит отовсюду. От подушки, от взмокших шёлковых простыней, от холодных каменных стен, от него самого. Где дно у этого сумасшествия? Он когда-нибудь реально утонет в этом дерьме. — Твою мать… Голос, размазанный прижатыми к лицу ладонями, эхом отдался в просторной комнате. Будто кто-то, такой же разбитый, как и он, был с ним чертовски согласен. Шесть тридцать. Можно было бы спать сколько угодно, потому что, он решил это ещё вчера, сегодня ему нужно остаться дома. Но вряд ли получится теперь поспать. И дело не в апельсиновом кошмаре. Дима почти усмехнулся. Дело в том, что он сам не понимал, как смог отключиться вчерашним вечером, едва коснувшись головой подушки. Но теперь… Теперь, когда его чертов организм не планировал сдаваться так быстро, закрывать глаза было просто опасно. Просто потому что стоило замереть его закрытым векам, перед глазами сразу оживали образы. Такие до одурения близкие, что, кажется, протяни руку и почувствуешь. Что почувствуешь, больной ты придурок? Насмешка внутреннего голоса слишком быстро пронеслась в его мозгу и даже на секунду не затормозила его воображения, которое над ним точно издевалось. Уносилось, снова рисовало картинки. Движущиеся, горячие и живые. Он почти физически чувствовал. Эти плечи. Тонкие и дрожащие под его руками. Она вся дрожала. От той злости, которую он в ней разбудил. О, да. Разбудил, и сделал это специально. В надежде, что они как обычно разбрехаются, наорут, обзовут, может, пошлют друг друга подальше. Подальше. Да, это определённо то, что ему было сейчас необходимо. Но вместо этого… Перед глазами резко вспыхнуло лицо. Близко. Ровно так, как оно находилось вчера. И ровно так, как вчера, ему снова захотелось, чтобы оно было ещё ближе. Нет! Ничего этого не было. Он ничего не хотел. Чего из того, что случилось, он не хотел? Чего именно? Всего? Или того, что оно закончилось? Было. Хотел. Ему срочно захотелось облизать пересохшие потрескавшиеся губы. Но он так и замер, с искривленным ртом и полувысунутым языком. И резко открыл глаза. Это пиздец, Дима. Просто. Пиздец.