Он не Жираф

Дима всерьез задумывался записаться на приём к психологу. Или лучше к психиатру. Или хотя бы забухать. Это как вообще? Он же не шизик какой-нибудь. Не больной. Нормальный, вроде. Хотя, откровенно говоря, он и сам понимал, что уже пару-тройку месяцев, как вход в клуб нормальных людей для него закрыт. Обучающий курс психологии в его жизни, похоже, накрылся на начальном этапе. Поэтому теперь вот так, сходу, определить сложно. Может, и больной. Тут, хотя, и без всяких психиатров ясно, что всего-навсего получается обгаженный в своём аристократизме школьник, который очень и очень пиздецово встрял. Провалился в трясину по темечко, а дна нет. Да и не будет. Влип и остановился без возможности пошевелиться. Ему бы бежать, а он нет, не может. Ни туда ни назад. Нормальный, да. Как же. Пора книгу издавать — «Автобиография недоумка». Что-то типа того. В его личном списке проёбов страниц уже так двести, навскидку. Вот такой вот пиздец у него в голове. Огромный и всратый пиздец. Всё. Ни одной рабочей схемы. Все привычные механизмы наебнулись. Тишины бы сейчас. Тотальной. Чтобы минимум звуков внутри и, желательно, вокруг. И ничего не говорить матери, которая в каждый семейный ужин (обед, завтрак, ланч, бранч) заботливо убирает волосы с его лба и целует в висок. «Всё хорошо, милый?» «Да». Всё заебись, мам. Не затруднит посыпать мой стейк стрихнином? И навалить кучу размером с Эверест на отцовское: «Сын, учеба на первом месте!» Как? Как можно учиться, когда твой мир слетел с катушек? И просто не выходить из комнаты, когда в очередной понедельник отец приводит к трапезе очередных «важных людей для нужных знакомств». Или во вторник. Или в какой-то другой из этих запредельно однотипных дней недели. Огромный и вечный день с января по март. — Дмитрий, как ваш рейтинг успеваемости? — Дмитрий, что насчёт внешкольных занятий? — Дмитрий, как вы видите свою юридическую карьеру на ближайшие десять лет? Так и хочется ответить, не ебу, ребята. Свалите нахер. Садитесь в свои Порше и Роллс Ройсы и уёбывайте! Паркеры ваши бриллиантовые засуньте себе в жопу, и залейте Клайв Кристианами, которыми от вас пасёт ещё со входа. Хочется сказать хотя бы что-то из этого. Хочется так, что в горле першит. Но вместо этого он снова живо представляет, будто он какая-нибудь жертва кунсткамеры, которую отец вытряхнул из банки с формалином, чтобы всем продемонстрировать. Знакомьтесь, вот ваш будущий студент. Интересно, каково это, не ощущать себя очередным отцовским проектом, в который вложено нехилое количество инвестиций? Каково идти вперёд — или вправо, или влево, или кругами — выбирая свой путь самому? Страшно. Но только на секунду. А ему — так вообще не страшно. Он же умник, блять. Гений. Во всём шарит, куда ни ткни. Всё по полочкам. Всё правильно, и сам он правильный. Как отец прям. И всё у него будет: и тачки, как у него, и особняк, как у него, и массаж пяток каждый вечер. И сын-долбоёб. И, сука, пошло оно всё нахуй. За каждым таким ужином (обедом, завтраком, ланчем, бранчем) Дима смотрит в свою тарелку. Кажется, подними он глаза, и все сразу поймут, до какого места ему эти сеансы юридического сватовства. Хорошо. Прекрасно. Отец, корпорация, долг, партнёры, все эти мажорные бизнесменские дела. Звучит пиздец, как круто. Ощущение от этого только одно — вколоченных в виски колышков, по которым кто-то монотонно стучит молотком. Отпускает лишь ненадолго, когда на спасительные полчаса или час он оказывается в своей комнате. А потом — БАМ — и колышек одним ударом вгоняется на всю длину. От виска до виска. Плотно усаженный поперёк полушарий маминым щебетом: «Милый, внизу ждёт Алиночка, она не смогла до тебя дозвониться. Наверное, ты забыл телефон в столовой» К чему это «наверное», если они оба знают, что в их столовую не принято брать телефоны. Блядский цирк. «Любимый, прогуляемся? Там так тепло! А потом по магазинам, мне ещё столько всего нужно приобрести к поездке!» Ну, идём, любимая. Прогуляемся. Будто бы не похер. И они снова идут в магазин, присматривать очередные посмотри-какие-милые шляпки, очки, купальники, босоножки, как если бы они не скупили половину торгового центра ещё вчера. И позавчера. А завтра, конечно, придет пора выбирать полотенца для пляжа и платья для вечеринок. Ну и на десерт две китайские челночные сумки, потому что ни в один блядский чемодан всё это барахло не поместится. Добро пожаловать в его мир. Приятно вам тут сдохнуть.

***

Громкий свисток тренера. Пауза. Дима её не хотел, этой паузы. Он бы пробегал так ещё суток примерно пару. Носиться по залу, как умалишённый, слушать визги из-под подошв кроссовок, потеть до мокрых разводов на майке, остервенело лупить мячом в пол — единственное, что сейчас приносило хоть какое-то подобие удовольствия. В такие моменты он даже чувствовал себя почти нормальным, почти собой. — Дима, — Палыч неторопливым жестом позвал его к себе, — иди-ка дело есть. Парень слепым броском направил мяч прямиком в кольцо, стряхнул со лба налипшие волосы, и направился к тренеру. — Останься сегодня на тренировку к девчонкам. На языке рождаются дурацкие, дебильные вопросы, которые Дима тут же проглатывает, моментально, пока они не сорвались с губ. Что? Куда? Для чего? В голове такая пустота, что на секунду кажется, будто он оглох. — У них важная игра скоро. Технику подправишь, бросочки подкорректируешь, схемы посмотришь. Ну не мне тебя учить, — Палыч по-доброму, но с силой хлопнул его по плечу. Ничего. Ничего страшного. Он просто проведёт тренировку, как будто её тут и вовсе нет. Получалось же у неё избегать его все эти месяцы. Три чёртовых месяца абсолютного игнора. И пусть это сводило с ума. И пусть это завязывало каждую жилу в тугой узел. Он не позволит себе расслабиться сегодня. Не смотреть. Вообще не смотреть. Он ведь сам этого добился. Сам. Пока они разминаются, он сидит в телефоне. Без смысла клацает по приложениям. Сообщения, музыка, соц сети. Даже в калькулятор залипает вроде бы. Два плюс два. Двести тысяч семьсот плюс пятьсот двадцать три. Задерживает дыхание, когда она пробегает мимо. Молчит. Не смотреть. Не смотреть! — Ну что, девчонки, — Диме кажется, что он куда-то нырнул. Звуки глухие, рассеянные, — привёл вам мастера. Сегодня тренировка с Димкой. Девять восторженных взглядов и один — мимо. Кто-то даже похлопал. — Давайте, девчата, по очереди, всё как отрабатывали. На исходную точку встаёт первая и проходит игровую схему. Лажает почти сразу. — Плохо играешь в пас. Направляй мяч с учётом движения, а не прямо в руки. Пара упражнений на отработку, и в следующий раз девчонка пасует вполне сносно. Палыч одобрительно кивает. Выходит вторая. Всё бы ничего, но мяч ведёт совсем паршиво. — Бей мяч в ход ноги. Через полтора метра ты бы его потеряла. Ещё пара упражнений. Совсем плёвых, но у неё такая щенячья благодарность во взгляде, что ему приходится улыбнуться в ответ. Дурдом. Третья, шестая, девятая. Лиц Дима совершенно не видит, действует на автомате, будто он андроид или типа того. Почти с час отрабатывает с каждой даже то, что, возможно, им никогда не пригодится в школьной лиге. Тянет время. Десятая. Не смотреть не получится. Проход — идеально. В проброс — прекрасно. Из-под кольца — чётко. Ему не хочется признавать, но играет она на голову выше школьного уровня. На две. И в это же время, надеется, что она так и не допустит ошибок. Быть персональным тренером для Феи — это уже чересчур, не правда ли? Трёхочковая. Гол. Всё. Можно было бы сказать, что всё нормально и закончить прямо сейчас. Можно. Но, блин, она неправильно бросила мяч. В стрессовой игре забить такой техникой у неё просто не будет шансов. И он наступает себе на горло. С хрустом. — У тебя неправильная постановка рук. — Да что ты, — она явно хочет сказать что-то другое, но осекается под строгим взглядом тренера, — и почему же тогда я забила? — Случайно. — Вот видишь, Алёнка! — Палыч чуть не подпрыгивает на месте, — потренировать тебе бросочек надо. Помнишь, со сто двенадцатой играли… — Помню, — грубо перебивает его Фея. И ещё раз швыряет мяч в кольцо. Гол. Молчать. Молчать, идиот. — Не так. Он спокоен. На самом деле странно спокоен. Просто помочь команде. Помочь Палычу. Только лишь. — Так, команда, свободны… Дима облегчённо выдыхает, но это облегчение длится не дольше секунды, потому что: — … а ты, Алёнка, останься. Дим, поработай, поднатаскай. Как капитан капитана, а? Что скажешь? — до тошноты довольный Палыч подпихивает Фею в его сторону. Та даже не шелохнулась, точно в пол вросла. Только посмотрела прямо в глаза. Он вообще нифига не понял, в какой момент это произошло, но почувствовал, как глянцевый пол под ногами тронулся и медленно поплыл вниз, как лифт, от одного сраного прямого взгляда. Первого за три ублюдских месяца. И он поплыл. Следом. Ага. Плыви-плыви. Головой ударился, блин. Остановите Землю. — Так, ребятки, я журналы позаполняю, а вы давайте работайте. И ушёл. Вот так взял и ушёл. Работайте, ребятки, работайте. Чёрт старый. — Встань на исходную. Дима говорит совсем тихо, но голос разлетается в пустоте просторного зала. А она остаётся на месте. Конечно же остаётся, куда без этих выкрутасов. — Ну? — Проблемы, Жираф? ­ Ты. Ты, блять, проблема. ­ Он уйдёт. Прямо сейчас, потому что, в конце концов, кому из них это надо? Как будто это у него бросок хреновый. Но ноги сами останавливаются, рука поднимает мяч: — Да встань ты в позицию, боже мой. Это звучит, как просьба. Чуть ли не мольба. Как «давай быстрее закончим с этим, давай не будем снова оставаться одни. Вдвоём». И она почему-то встаёт, принимает мяч. Ворчит: — И как я до тебя, умника, справлялась не подскажешь? И если бы у Димы было хоть на каплю больше сил, он смог бы ответить что-нибудь язвительное, ехидное, ироничное. Под стать. Но он просто закрывает глаза. Погружается в темноту под своими веками и ловит медленно вспухающие круги желтовато-красного цвета под ними. Вдруг все, что он планировал, рассеивается как дым. А он остаётся. И произносит. Слова, которые долгим эхом отдаются внутри: — Мне плевать, как было до меня. Он, блин, и сам не имеет понятия, что конкретно имеет в виду. Ни малейшего понятия. А она смотрит снова прямо. Таким взглядом, которого он раньше не припомнит. Ну, разве что, однажды… Взглядом, в котором… Похоже… Господи, ему ведь не кажется?.. Но нет. Нет, не смотри, придурок ты… Только не ей в глаза. Нельзя. Но, смотрит. А что… А что, если ему не показалось? Да ничего! Ничего это не меняет. У него есть Алина. Есть Алина. И настолько похер не было ещё никогда. Ему, блять, плевать. Абсолютно. И от этого ощущения хочется бежать. Он даже пятится на пару шагов назад. А потом встаёт за её спиной, и кто-то другой за него говорит: — Бросай легче. На выдохе. Направляй мяч кистями. Она снова швыряет мяч. Резко, дёргано, зажатыми пальцами, даже хуже, чем в прошлый раз. Гол. — Неправильно. Он спокоен. Он, мать его, спокоен. совершенно бля как удав. Сознание сосредотачивается на одном-единственном вопросе: «Что я всё ещё здесь делаю?». Только ответа на него не находится. Потому что он видит её напряжённые плечи и позвонки, выступающие на шее, когда она наклоняет голову. Взгляд скользит по хрупким косточкам почти прикосновением. Почти ощущая их мягкие, тёплые волны под кожей. ­Где-то на краю сознания проносится мысль, что ему, оказывается, уже даже не нужно видеть её глаза, чтобы ощущать, как со свистом летит его крыша. Пожалуйста, кто-нибудь, Ден-Алина-отец-кто-нибудь, войдите в эту дверь и заберите её от меня. Заберите меня отсюда. Спасите. Ёб твою мать. Дима не успевает понять, когда из просто плохого все становится еще хуже. Потому что он подходит почти вплотную, касается её локтей, обхватывая сзади. И эта кривая пародия на объятия ебашит в спинном мозгу, словно замыкание. Он не хочет замечать, что становится все труднее дышать. Втягивать воздух в легкие. Когда его пальцы пробегают к тонким запястьям, током прошибает уже всё тело целиком. И кажется, что он сейчас пережуёт собственные зубы. Или что они просто треснут и посыпятся изо рта. — Руки расслабь. Кисти, — глотку пережало так, что голос сипит. Лицо горячеет, но он не отворачивается. От лёгкого прикосновения хочется сглотнуть, хочется качнуться вперёд, и это полная задница, потому что… Она. Она — остановись, блять, что ты творишь?! — делает его… Ненамеренно. Наверное. Маленький шаг назад. Пол шага, даже четверть. Тысячную долю шага, но этого оказывается достаточно, чтобы он почувствовал, как в свод живота едва-едва упираются острые горячие лопатки. И он замирает. С мозгом, взбитым до состояния жидкого пюре. В башке пусто. Мысль только одна: пиздец. Прижать к себе. Дышать этим воздухом. Почувствовать, как светлые волосы щекочут шею. Хватит! Это не честно. Он не соглашался. Он ни хрена этого не хотел! Это всё вообще, как не с ним. И, да, это реально больше не он. Потому что он, к которому он привык, никогда бы не смог так чувствовать. Никогда бы так не поступил. Он, которому он привык, никогда бы не провел руками выше, к пальцам. Совсем холодным, всё ещё стискивающим мяч. Никогда не обхватил бы напряжённые ладошки своими, направляя мяч в корзину и тут же забывая об этом. Никогда бы не опустил руки на талию. Никогда. Но тот, кто сейчас находится в его шкуре, сделал всё это. Шаг за шагом. Замер на секунду, прежде, чем развернуть её к себе. Они ведь в спортивном зале, бога ради. Но нахуй баскетбол, нахуй Палыча. Всех нахуй. В её лице он ожидает увидеть что угодно: злость, возмущение, испуг в конце концов. Что-то… Блин, что-то правильное… Но только не это… Яркий румянец, как в лихорадке, и покрасневшие губы. Так выглядят губы, только когда человек их только что закусывал. Взгляд скользит выше. К глазам. В них что-то неожиданно тёплое, почти интимное и слегка застывшее. Что-то, что могло бы предназначаться другому человеку, никак не ему, не Диме. И ему плевать, что это неправильно, потому что… Боже, как же это красиво. Охренеть, как… Он хочет запомнить каждую скудную эмоцию, чтобы прокрутить их перед глазами позже. — Жираф… Наверное, она хотела остановить, предостеречь. Но получился только сорванный шёпот на горячем вздохе. И это окончательно свинтило все клеммы. И всё, чего ему захотелось — поймать хотя бы один грёбаный грамм этого воздуха своим ртом. — Я не Жираф, — в этой фразе нет ни грамма злости. Даже голоса нет. Только выдох в сантиметр, горящий огнём, повисший между ними. И он наконец-то сокращает его. Заканчивает это блядское между. Прикасается к её сжатым губам. Замирает. Давая ей шанс остановить это. Слепо надеясь, что она так и сделает, потому что у него этого шанса уже нет. Её дрожащий выдох, почти стон, разрывается в голове миллионом петард. И всё. Это уже не остановить даже ей. И он целует её. По-настоящему. Ощущая её нереальный воздух, её крышесносящий вкус. Так, как хотел. Так, как было нужно. Господи, так давно было нужно. От первого движения её губ, едва заметного, навстречу, происходит натуральный подрыв башки. И хочется только одного, больше, глубже. Ближе. Рука скользит по её шее, обхватывает скулу, большой палец ложится на подбородок, слегка надавливая, подталкивая сдаться. И её рот приоткрывается, приглашает, впускает. Он просто всасывается в её кожу, как жаждущий пить, будто у Феи под кожей не кровь, а вода. Это не должно ощущаться вот так. Не должно ведь? Но… ощущается. Так, как ничего до этого. Когда она сама… чёрт, сама… требует, тянет, просит. Когда медленно вбирает его язык, он просто растворяется во всём этом. Несётся куда-то за грань этого сумасшествия. Туда, где за пределами огромного и пустого зала, нет ничего. Только они двое в какой-нибудь параллельной, сломанной вселенной. В голове должны быть вопросы. Миллион разрывающих «зачем», к которым он так привык. Но там тишина. Долгожданная и какая-то настоящая. Сука, как же он устал. Как же давно ему не было так спокойно. И это спокойствие в изломанном сознании неожиданно вызывает острый, ледяной укол страха. Потому что — к этому нельзя, к этому запрещено привыкать. Поцелуй разрывается с громким, влажным звуком. Почти пошлым. И он отступает на шаг. За каких-то пару секунд до того, как дверь с хлопком раскрывается, и в зал вкатывается Палыч. — Ну что, мастера? Как успехи? Как успехи? Он издевается? Да господи, даже дебил поймёт, что тут только что происходило. Кожа лица горит, будто кто-то натирал её наждачной бумагой. И у Феи тоже. — Давай, Алёнка, покажи класс. Реально не замечает, что ли? Фея судорожно выдыхает, поднимает мяч. Оглядывается на него, будто ища… что? Помощи? Ей реально нужна его поддержка? Где тут остановочка, дайте сойти… И он почти неосознанно, одними губами произносит: — Расслабь руки, на выдохе. Та едва заметно кивает. Отворачивается, сверлит глазами кольцо. Выдыхает и бросает. Гол. Идеально. Мягко и точно, так, что мяч даже не задевает обод корзины. Иррациональная гордость вызывает какой-то сумасшедший прилив радости, но он только сжёвывает улыбку в угол рта, пока Палыч треплет его по плечу. — Ты настоящий учитель Димка. Что думаешь, выиграют бойцы? Он об этом не думает. Он думает, дело дрянь, Игорь Палыч. Дело дрянь. И отвечает: — Конечно, выиграют.