Моё упрямое счастье (18+)

Минхо не появляется в университете четыре дня. И это на три дня дольше, чем может спокойно выносить Чан. Он проводит с собой разъяснительные беседы, он апеллирует к разуму, к своим воспоминаниям об их общении до этих двух занятий в особняке Ли — всё бесполезно. Они провели наедине шесть часов — всего шесть часов, когда они почти не ссорились, общались более–менее уважительно — и этого оказалось достаточно, чтобы вечером четвёртого дня отсутствия Минхо в университете Чан стоял перед высокой чугунной оградой дома, который прятал от него омегу. Странного омегу. Непонятного омегу. Избитого и, кажется, очень много чего скрывающего омегу. Омегу, который попросил Чана о помощи. Да, это касалось экономики и права, но это детали. Ворота ему открыли и даже впустили в дом без особых вопросов, что очень удивило и обрадовало Чана. Однако бета–дворецкий (или кем он там был) встретил его холодным взглядом и слегка приподнятой бровью. — Разве сегодня у вас занятия… хм… молодой человек? — Я пришёл узнать, почему Минхо не приходит в университет, — стараясь звучать как можно более убедительно, отвечает Чан. — Младший господин Ли приболел. Если это всё, то… — Нет, мне надо его увидеть, — торопливо перебивает Чан. — Я... у меня для него задание. Раз он болеет, то может немного больше позаниматься по нашим предметам, ведь не хо… — Пройдёмте. — Голос беты твёрд и непререкаем. Дворецкий ведёт его знакомым путем и подводит к белой двери: — Стучите, молодой человек. Если вам откроют — прекрасно. Если нет, обратную дорогу найдёте сами. — И уходит. Чан растерянно смотрит на дверь. Всё это чертовски странно, даже немного нелепо. Что за церемонии? Что за пафос? Чан сердится от того, что ничего не понимает, и толкает дверь, не постучав. Ещё не хватает, чтобы его не пустили. В комнате полумрак, потому что плотные бордовые шторы задёрнуты, хотя окно приоткрыто: от него веет острой осенней прохладой. На той половине, где стоит кровать, Чан никогда ещё не был — она обособлена стоящим посреди комнаты длинным и высоким платяным шкафом, который отделяет рабочую зону от уютной зоны для сна. Перед этим шкафом Чан всё же тормозит и решает постучать по нему, предупреждая о своём приближении. Но на стук никто не откликается. И, осторожно заглянув в зону отдыха, Чан понимает почему. Минхо спит. Он лежит, вытянувшись на постели, до груди укрытый тонким светло–синим пледом с хитроумным узором. Его лицо среди белоснежных подушек выглядит ещё более бледным. Однако на этом прекрасном, как у хрупкой фарфоровой куколки, лице видно несколько синяков: в уголке губ, на скуле, на виске… И есть ещё несколько царапин на обнажённых плечах и тонких, но сильных руках… Очевидно, пижамой Минхо пренебрегает. Чан понимает, что он не имеет никакого права сейчас здесь находиться и смотреть на Минхо в таком состоянии. Он осознаёт, что если омега его застукает, то ничего хорошего не будет, что надо уходить… И не может. Его начинает трясти от смертельной смеси из ярости, страха и жалости. Он присаживается на край кровати и смотрит, не отрываясь, на избитого юношу. — Минхо, — одними губами беззвучно зовёт он, потом шепчет чуть громче: — Минхо-я… Проснись. Длинные ресницы вздрагивают, нос морщится, губы болезненно кривятся. Минхо медленно открывает глаза и некоторое время не может сфокусироваться на Чане. Он смотрит рассеянно, медленно моргая, потом внезапно его лицо искажает гримаса страха и боли. Он ёжится под своим пледом и растерянно шепчет разбитыми губами: — Не бросай меня, Чан… Он убьёт его, если я… Не уходи, прошу, Чан-и… — его глаза закрываются, он всхлипывает, а по его вискам начинают катиться слёзы, которые оставляют мокрые дорожки, уходящие в разметавшиеся по подушке волосы омеги. Чан торопливо накрывает своей рукой руку Минхо, и тогда тот испуганно резко открывает глаза и подскакивает на постели, тут же оседая снова с протяжным мучительным стоном. Чан быстро говорит: — Это я, Минхо, это я, не бойся, чего ты? — И пытается снова взять руку омеги. Тот не даётся и до горла натягивает одеяло. Они несколько секунд просто смотрят друг на друга, потом Минхо спрашивает хриплым голосом: — Какого хера, Чан? Ты что здесь забыл? Ты как здесь очутился? Тебя что, Намджун-щи пустил? — Пожалуйста, не сердись, Минхо, — торопливо говорит Чан, отчаянно краснея от осознания всей неоднозначности ситуации. — Я соврал вашему... хм... дворецкому, что должен тебе дать задание, он приказал постучать, но… — Чан смущённо давится, но продолжает: — А ты не отвечал, поэтому я зашёл. — И почему не вышел, когда увидел, что я сплю, извращенец? — Минхо очевидно взял в себя в руки и быстро возвращает всё на круги своя. — Не смог, — честно отвечает Чан и смотрит прямо в медовые глаза, блистающие даже сквозь полумрак комнаты, как янтарь под солнцем. Мистика какая-то. Минхо иронически приподнимает бровь: — Что, так понравился? — Нет, — уже спокойно отвечает Чан и с удовольствием отмечает, как сползает с физиономии Минхо самодовольное выражение. — Ты на себя в зеркало посмотри. Такое никому не понравится. Но Минхо не двигается и зеркало не просит. У него поджимаются опухшие губы, и он, отведя глаза, обиженно говорит: — Ну и свали. Чего ты здесь тогда расселся? Я тебя не звал. И смотреть не заставляю. — Он отчаянно вскидывает на Чана взгляд и почти кричит: — Убирайся! Сегодня я не в настроении заниматься. И, кстати, в пятницу тоже можешь не приходить! Вряд ли я значительно похорошею к этому вре… — Конец фразы глохнет в плече Чана, куда альфа, резко приблизившись и обняв вместе с одеялом, уткнул лицо оторопевшего от такой наглости Минхо. Омега пытается оттолкнуть, освободиться, он шипит и хрипит — от боли и нежелания подчиняться такому обращению со своим личным пространством: — Пусти, пусти! Айщ… Пусти, говорю… айщ! Я укушу! — Кусай, — сердечно разрешает Чан. — Если тебя это успокоит, можешь всего искусать. — Ахах, размечтался! — Минхо слабеет в объятиях Чана и, наконец, замирает, затаившись. Они сидят так достаточно долго, и ни один не решается прервать эту хрупкую тишину, рождающую что-то непонятное и новое между ними. Первым приходит в себя Минхо: — Пусти, Чан… Пусти… Пожалуйста, хён… Чан удивлённо смеётся: — Так–таки и хён? — И отпускает, отсаживается на противоположный край кровати, удобно устраиваясь. — Ты… — Минхо смотрит исподлобья, — ты не собираешься сваливать? Я же сказал… — Нет, не собираюсь, — беспечно улыбается Чан, — не уйду, пока ты мне не расскажешь, что с тобой случилось. Минхо мрачнеет: — То есть в этой жизни ты отсюда не собираешься уходить? — Ну, видимо, придётся тебе взять на себя моё пропитание и проживание, — смеётся Чан. — Обойдёшься, — язвительно отвечает Минхо, невольно улыбаясь. — Я на тебя не посмотрю, даже если ты от голода тут будешь загибаться! — Оу, как же спросонья жестоки котята, — насмешливо отвечает Чан, — а во сне такая милашка–милашка! Минхо злится: — Убирайся по-хорошему, Чан! Иначе я за себя не отвечаю! — А вот сейчас реально страшно, — серьёзным тоном говорит Чан. — Когда бедному альфе угрожает в постели полуголый омега — это, товарищи, вам не шутки, это, знаете, вам не тут… В лицо Чана прилетает подушка, потом ещё одна, он со смехом ловит их и весело смотрит на красного от смущения и злости, но всё же какого-то радостно–взбудораженного Минхо. — Отдай подушки, — требует омега. — Ты же в меня их снова кинешь? — Естественно! — Хорошо, держи. Минхо невольно прикрывается руками и прикрывает глаза, ожидая, что Чан ему подушки кинет, но тот аккуратно кладёт их перед омегой — и возвращается на своё место. Минхо удивлённо открывает глаза, медленно берёт одну подушку в руки и мнет её край: — Это ты сейчас типа благородный? — Угу. — Чан насмешливо улыбается и разводит в стороны руки, как бы говоря: кидай, я не сопротивляюсь. — Это ты типа не дерёшься с омегами? — У Минхо нечитаемый взгляд в сторону и прикушена губа. — Это я типа не дерусь с побитыми омегами. — Они несколько секунд молчат. — Кто тебя побил, Минхо? — Ты настойчивый, — несмело улыбается Минхо и, смущённо опустив глаза, продолжает: — Отвернись, мне надо одеться. Раз уж ты пришёл, учитель Чан, давай позанимаемся твоей долбаной экономикой. Кстати, а когда право? Чан вздыхает и прикрывает глаза рукой: — Давай следующее занятие будет по праву. — Это… — Минхо возится с одеждой, голос его звучит безразлично, но подбородок и губы подрагивают (да, Чан подсматривает, да можете смело его осуждать): — Это на следующей неделе? — Почему это? Нет, в эту пятницу. — А… Мы же сегодня вроде как… — Так это ты сам предложил, Минхо-я, а я не могу отказать любознательному ученику в возможности познать прекрасный мир экономической теории, даже если придётся провести дополнительное, внеплановое занятие. Видишь, как безбожно тебе повезло с учителем! И Минхо улыбается. Его улыбка почти счастливая — если бы не гримаса боли из-за разбитой губы. — Кто тебя избил, котенок? Омега тяжело вздыхает и, не поворачиваясь к Чану, тихо говорит: — Отец, Чан. Меня избил мой отец. Теперь ты будешь жить с этой информацией. Тебе полегчало? Чан кивает и спокойно говорит: — Так я и думал. Мне не полегчало, Минхо. Но теперь я хотя бы знаю, с чем имею дело. И поверь, я этого так не оставлю. Просто так ты от меня уже не отделаешься. — Ты что, угрожаешь мне? — сипло спрашивает опешивший Минхо. — Нет. Я предупреждаю. Чан подходит к Минхо, надевшему мягкие домашние брюки и свободную футболку и теперь стоящему с опущенными плечами около окна. Альфа берёт его за подбородок и аккуратно поворачивает лицо на себя, приподнимая. Минхо пытается вырваться, но Чан настойчив, а омеге больно, поэтому он замирает, прикрывая глаза и глотая злые слёзы. — Могу ли я тебе чем-то помочь прямо сейчас, Ли Минхо? Просто скажи, если я могу что-то сделать. — Голос Чана подрагивает, но он держит себя в руках. Минхо поднимает глаза. — Поцелуй меня, — произносит он, заворожённо глядя на альфу блестящими от слез глазами. И Чан, как будто знал, что так и будет: он тут же наклоняется и осторожно, очень бережно прикасается к измученным губам. Он нежно прихватывает нижнюю пухлую губку своими и оттягивает, посасывая. Минхо, видимо, больно, потому что он жмурится, но не отталкивает, не сопротивляется, лишь как-то жалко всхлипывает. Чан облизывает губы омеги и прижимается к ним, аккуратно пытаясь проникнуть внутрь языком. Минхо медлит немного, но потом приоткрывает рот. Поцелуй полон соли из-за слёз Минхо и трепетной сладости — от того, что сейчас они оба делают то, о чем давно мечтали.

***

— Что ты себе позволяешь, Намджун? Как ты посмел пустить этого щенка к моему сыну, когда он в таком состоянии? — Но ведь молодому господину Ли было лучше. И потом… — Что — потом? Этот идиот рассказал своему дружку о том, как я его наказал! А если это где-нибудь всплывет! А если этот нищий мальчишка расскажет кому-то о том, что происходит в этом доме? Ты об этом подумал? — Господин Ли, этот мальчишка никогда ничего никому не расскажет. — Почему ты так решил, старый ты глупец! — Этому мальчишке очень нравится наш молодой господин Ли. И он не захочет позорить его и его семью. — Нравится? Значит, этот никчёмный омега всё же на что-то годен? — Более того, сейчас господином Баном движет один из главных инстинктов настоящих сильных альф… — Что, он уже готов трахнуть моего милашку Минхо? Наконец-то, я… — Я не об этом, господин Ли. — А есть ещё главные инстинкты у сильного альфы? Вряд ли им движет инстинкт самосохранения, не так ли? — Нет, конечно. Я имею в виду инстинкт защитника, инстинкт, которые требует от альфы защитить своего омегу. Без этого инстинкта альфа неполноценен. Это ещё раз подтверждает, что выбор молодого господина абсолютно правильный. Господин Бан Чан действительно настоящий сильный альфа. Молчание звонко капает на дорогой ковёр и стекает по шикарным портьерам. Оно заполняет богато обставленную комнату и делает воздух в ней удушающим. — Убирайся, старик… Я не увольняю тебя только потому, что обещал это своему отцу. Убирайся! — Слушаюсь, господин Ли. Дверь закрывается, и в неё в ту же секунду летит хрустальный бокал со сверхдорогим виски.