Моё упрямое счастье (18+)

В университете Минхо перестал его задирать совершенно. Они почти не общаются, только иногда на общих межфакультетских парах Чан ловит на себе задумчивый взгляд прекрасных тёмно–золотых глаз омеги, и сам залипает регулярно на его упрямые пухлые губы, всегда готовые сложиться в насмешливую улыбку. На светлую шею и изящные ключицы в вырезе дорогой алой рубашки, оттеняющей светлую кожу. На тонкую талию, перехваченную широким чёрным ремнём. На крепкие бёдра под обтягивающими брюками, которые приличные люди надевают на вечеринки там всякие, а не в университет. Но то — приличные люди, а это — Ли Минхо, который, очевидно, даже и не претендует. Как, впрочем, теперь и Чан, застукавший себя за страстным разглядыванием задницы омеги, которого ещё пару месяцев назад ненавидел искренней и чистой, праведной ненавистью. — Слушай, может, не стоит пялиться так откровенно? — мягко спрашивает Сынмин, поглаживая по волосам лежащего головой на парте Феликса. — Это всё-таки Ли Минхо. Чан тяжело вздыхает: — И что? На других, значит, можно, а на него нет? — Если он заметит, тебе пиздец, — не поднимая головы и не открывая глаз, бухтит Феликс. — Он знает, — спокойно говорит Чан. Феликс открывает один глаз. — И… что? — Пока ничего. Я жив. — Ключевое слова — пока, — вздыхает Сынмин и, наклонившись, целует Феликса в висок. — Не переживай, Ликси, мы будем его помнить и расскажем о нём нашим внукам. — Я не буду рассказывать внукам о человеке, который влюбился в дрянь, зная, что он — дрянь. — Феликс, — спокойно, но твёрдо говорит Чан, — я прошу: мы друзья, я очень тебя уважаю, но больше не хочу слышать в адрес Ли Минхо ничего подобного. — Даже если это правда? — мрачно уточняет омега. — Я не думаю, что это правда, — отвечает Чан, сосредоточенно провожая спину Минхо, выходящего из кабинета. — В любом случае, пожалуйста, воздержись. Феликс ничего не отвечает и демонстративно отворачивает голову. Сынмин тяжело вздыхает и продолжает поглаживать своего омегу по волосам, перебирая светлые шёлковые пряди.

***

— Тебе необязательно за меня заступаться, Чан, — говорит Минхо, устало положив голову на руки во время перерыва очередного их занятия по праву. — В смысле? Когда это я успел? — Я слышал твой разговор с… с твоими друзьями. — Минхо прикрывает глаза, его голос звучит глухо и как-то обречённо. — Почему? — Что — почему? — Почему я не должен заступаться? — Ну, хотя бы потому, что они в общем-то правы. Зачем тебе с ними ссориться из-за дряни? — Потому что я не считаю, что они правы, например? — Чан осторожно протягивает руку к волосам Минхо и едва касается их пальцами. Он так давно хотел потрогать эти такие мягкие на вид шоколадные пряди, а сейчас они почти прямо перед ним. Разве он может удержаться? Минхо, кажется, не замечает своевольничания альфы. Он говорит тем же тусклым голосом: — Я сам тебе говорю, что они правы, Чан, разве это ничего не значит? — Он давится колючим смешком. — Ты себе даже не представляешь, что я такое. Дрянь в принципе ещё мягко сказано. — Хочешь что-то мне рассказать, Минхо-я? — Чан снова и снова прикасается к волосам омеги и чувствует, как нарастает внутри щемящее ощущение чего-то невыносимо–сладкого и печального. — Знаешь, почему я ненавидел тебя всё это время? — А ты ненавидел? — Ещё как! И ведь взаимно? — Минхо останавливается, но, так и не получив ответ, продолжает. — Ты живое воплощение моей совести, Чан. — Снова пауза, снова молчание в ответ. — Я мог бы так же честно и отважно смотреть в глаза своей судьбе, своему положению, своей жизни. Но не смог. Купился на богатую жизнь, отказался от себя — во всех смыслах этого слова. Я был уверен, что поступил правильно, что выбрал единственно верный путь, пока у меня перед глазами не замаячил ты — образец для подражания, идеал альфы, идеал человека, который никогда от себя бы не отказался. Минхо зажат — Чан чувствует, как замерло его тело, как будто раздавленное его же словами. Омега, видимо, ждёт чего-то. Может, того, что Чан перестанет его гладить, — это бы значило, что слова Минхо дошли до альфы, что он их правильно понял, что он, как и должен, испытывает теперь к нему презрение. Чан, хотя и не всё понял, осознает, что Минхо сейчас очень откровенен и не врёт. И, наверно, Чан и должен испытывать презрение к человеку, который отказался от себя ради богатой жизни. Но он ничего подобного не ощущает. Поэтому нежные и в то же время властные поглаживания продолжаются, не прерываясь ни на секунду. Минхо удивлённо поворачивает голову так, чтобы видеть глаза Чана. — Ничего не хочешь сказать, Чан? — Ты хочешь, чтобы я тебя осудил? Чтобы сказал, что это недостойно, что это стыдно, что признаваться в этом — ужасно и не стоило бы? — Это было бы правильно, разве нет? — А я, по-твоему, очень правильный? — с мягкой насмешкой спрашивает Чан, аккуратно пальцами спускаясь чуть ниже — на шею Минхо — и оглаживая нежную кожу. Минхо прикрывает глаза, даже не пытаясь скрыть, насколько ему приятны эти прикосновения. — Что ты вообще обо мне знаешь, Минхо-я? Омега молчит несколько секунд, прежде чем ответить: — Что ты способен защитить совершенно незнакомого тебе человека, при этом сознательно подставившись? — Ммм… Это ты о Сынчоне? Минхо согласно угукает. — Вообще это вышло случайно, Минхо. И я не планировал быть суперменом. Но ты вёл себя, как последняя сука. — Минхо улыбается, не открывая глаз, и показательно надувает губы, но не возражает и не прерывает Чана. — Ты кричал на всю столовую, как потерпевший. Подумаешь, какие–то шмотки… — Ты вылил мне на голову колу, Чан, — как-то мечтательно произносит Минхо. Чан смеётся, а омега возмущается: — Было холодно вообще-то! — Зато ты сразу переключился на меня, а бедняга Сынчон смог смыться, — насмешливо возражает Чан. — Он ведь альфа, Чан, должен сам за себя был постоять. — А ты омега — но разве ты всегда ведёшь себя так, как должен бы омега? Минхо медленно поднимается от стола и садится прямо, его взгляд нечитаемо–тёмен и холоден. Но Чан смотрит спокойно и даже руку не убирает — просто опускает её на стол, туда, где только что лежала голова Минхо, как бы приглашая к продолжению. — А как должен вести себя омега, учитель Чан? — спрашивает отстранённо Минхо. — Не знаю, как должен, знаю, как принято считать, что должен, — проникновенно отвечает Чан. Минхо хмурится. — В смысле? — Ты сейчас сказал, что альфы должны вести себя определённым образом: уметь постоять за себя, быть смелыми и ничего не бояться, не так ли? — Я не так сказал. Но именно это имел в виду. И что? — Но ведь это стереотип, разве нет? Так принято думать — что альфы должны быть именно такими. Но все мы разные — и альфы в том числе. Чан мягко постучал пальцами по столу и призывно вздёрнул бровь, показывая взглядом на стол, под свою руку. Но Минхо качнул головой и упрямо сдвинул брови в злую птичку на переносице. — И что? — повторил он сердито. — Следуя этому же стереотипу, омеги должны быть милыми, мягкими и ранимыми. Может, чуть капризными, может, чуть взбалмошными, но — нежными и послушными, Минхо-я. — Чан снова погладил рукой стол и приподнял брови. — Насколько ты послушный, котёнок? Минхо злорадно изогнул губы в ухмылке: — А я слабый омега, Чан-и. Ты же знаешь, что это значит? — Что у тебя омежьи инстинкты выражены значительно слабее, чем у остальных, — спокойно кивнув, ответил Чан. — Я так и думал. Ты же не надеешься, что удивил меня? — Я вообще не питаю никаких надежд в отношении тебя, Чан-и, — уязвлённо отводя глаза, ответил Минхо. — А как же «сломать или трахнуть»? — насмешливо спросил альфа. У Минхо в гневе раздулись ноздри, а на лице появилась презрительная усмешка: — Передумал, — коротко бросил он и встал из-за стола. Глядя всё так же в сторону, спросил холодно: — Могу я попросить прервать на этом занятие? Что-то голова разболелась. — Нет, не можешь, — в тон ему ответил Чан и тоже встал. — Занятие продолжится через десять минут. Когда у тебя пройдёт голова. Минхо удивлённо смотрит на альфу: — Ты уверен, что через десять минут что-то изменится? Чан молча обходит стол и надвигается на Минхо, медленно и неотвратимо прижимая его к шкафу. — Что ты… Чего тебе надо, Чан… Отойди… — бормочет неуверенно омега, выставляя вперёд руки. Чан ставит руки по обеим сторонам от головы Минхо и склоняется к его лицу близко–близко, заглядывает в его чудесные испуганные глаза и шепчет почти в губы: — Я тебя сейчас поцелую, а потом ты мне позволишь вылизать твою шею и поставить тебе столько засосов, сколько я захочу. Ты ведь позволишь, котёнок? Минхо дышит прерывисто, в его глазах — тьма, окружённая золотистым ободком радужки. Он молчит, но руки убирает. Чан целует властно, почти грубо, впиваясь в сладкие пухлые губы и терзая их своими зубами. Минхо стонет жалобно, но Чан продолжает высасывать из его губ эту потрясающую сладость, о которой столько грезил. — Расстегни две верхние пуговицы на рубашке, котёнок, — шепчет он прямо в ухо и облизывает розовую раковину, заставляя Минхо ощутимо задрожать. Трясущимися пальцами Минхо выполняет приказ, и Чан широкими, с давлением движениями мажет языком по его шее, постанывая от того, насколько желанная сирень прекрасна на вкус. Минхо отклоняется, полностью обнажая шею, и Чан кусает его достаточно жёстко, присасывается грубо и откровенно, с чётким намерением оставить следы. В стонах Минхо боль и удовольствие одновременно, Чан глухо рычит и лижет место, где можно поставить метку. Минхо замирает и умолкает, его дрожащие руки слабо упираются в плечи Чана: — Не надо, прошу, — хрипло шепчет он, — не надо… Чан… Пожалуйста… Они оба прекрасно осознают, что если альфа захочет, его эти жалкие попытки не остановят. Чан снова приближает губы к уху Минхо и спрашивает жарким шёпотом: — Зачем ты всё мне рассказал, Минхо? У тебя ведь почти получилось задуманное?