Моё упрямое счастье (18+)

— Где мой сын, Намджун? — Младший господин Ли вместе с господином Бан Чаном уехали на машине молодого господина несколько часов назад. Куда конкретно — я не знаю. — Сегодня у этого убогого омеги были все шансы заполучить этого мальчишку-альфу, а он его упустил! Пустился, дрянь, в объяснения, в рассуждения! — Я не понимаю вас, господин Ли. — Я видел запись! Ты бы видел, как на моего щенка смотрит этот Чан! Непонятно, почему тянет, идиот! Ясно, что хочет отыметь Минхо — кто бы не хотел! Но ничего не делает! Я уже начинаю сомневаться, что это вообще альфа! Как можно постоянно тереться рядом с таким сладким омежкой и не завалить его! — Господин Ли, вы ведь говорите о своём сыне… — Он мне такой же сын, как я тебе! Только ты меня знаешь гораздо дольше! — Он ваш сын, господин Ли, прошу вас, проявите хоть немного сострадания к нему! — Намджун–щи, ты стар и глуп. Если бы не эти идиотские законы природы, я бы о нём и не вспомнил! Это просто отвратительно несправедливо, что только от слабого омеги и сильного альфы получаются сильные альфы–дети. Хоть сам его трахай, честное слово! — Господин Ли! Минхо — ваш сын! Как вы можете это говорить?... — Как ты смеешь со мной так разговаривать, никчёмный бета? Что ты вообще знаешь о детях? Недолгое молчание воцарилось в комнате. — Я, возможно, ничего не знаю о детях, господин Ли, как вы верно изволили выразиться. Но я могу объяснить, почему закон природы так суров. Настоящий сильный альфа, согласно этому закону, должен рождаться только у тех, кто осознаёт свою привязанность к партнёру, а не действует по принуждению инстинкта или под воздействием феромонов сильного альфы–партнёра. Только омега, которого нельзя заставить отдаться, повлияв на его физиологию, имеет право выносить, родить и — главное — воспитать сильного альфу. Настоящего, достойного сильного альфу. — Что ты мелешь? Я вот папу вообще не знал: меня только отец воспитывал! — Возможно, именно это я и имею в виду. Позвольте откланяться. Дверь открывается и закрывается бесшумно. — Ах ты старый урод, ну погоди же…

***

Они стояли у обшарпанной двери одной из квартир на пятом этаже в старом кирпичном доме. Лестничная площадка была грязной, из мусоропровода несло, хотелось побыстрее отсюда уйти. Минхо медлил. Он поглаживал небольшой ключ, висевший у него на груди на тонком кожаном ремешке. Потом он решительно снял его с шеи и открыл дверь. На них пахнуло затхлым запахом давно пустующего помещения, пыли и чего-то прогорклого. — Вот… — дрогнувшим голосом произнёс Минхо, когда за Чаном закрылась дверь. — Вот здесь я и жил. Чан, не снимая обуви, медленно проходит по квартире. Две комнаты: спальня и зал. Маленькая тёмная кухня. Окна на стену соседнего дома. Старая, побитая временем мебель. На окнах — пыльные занавески, когда-то весёлого жёлтенького цвета. — А где твой папа? — запоздало спрашивает Чан. — Где-то в Европе. Не знаю точно. Взял деньги отца и свалил, даже не попрощавшись. Минхо со вздохом идёт в ванну, находит какую-то старую тряпку и, смочив её, начинает неторопливо протирать пыль. Он любовно обмахивает старый большой диван в зале, проходится небрежной рукой по стенке с телевизором. Чан открывает все окна, чтобы проветрить и прогнать тяжёлый запах. В холодное и мрачное помещение врываются звуки улицы и запах наступающей зимы. — Дай мне половину тряпки, я протру пыль в кухне, — просит Чан. — Зачем? — удивляется Минхо. — Я протираю, чтобы мы здесь посидели. Мы же не будем задерживаться? Чан молча кивает и присаживается на диван, наблюдая за гибкой фигурой Минхо, склоняющейся то тут, то там в попытке хоть немного очистить старую квартиру. — Зачем ты носишь ключ от этой квартиры, раз не хочешь сюда возвращаться? — спрашивает он. — Поэтому и ношу — чтобы помнить, что меня ждёт, если что-то пойдёт не так. Минхо заканчивает короткую импровизированную уборку и присаживается в кресло напротив Чана. — И теперь, наверно, надо начинать привыкать ко всему этому, — продолжает он, окидывая грустным взглядом комнату. Потом он закрывает глаза и шепчет: — Если бы только это… — Почему? — спрашивает Чан, пристально глядя на омегу. Тот удивлённо смотрит на Чана и пожимает плечами: — Потому что ты обо всём догадался, и теперь моим коварным планам не суждено осуществиться, — усмехается он и откидывается на спинку кресла, скрещивая ноги и руки. — Ты правда отсасывал этим уродам? — не меняя тона спрашивает Чан. Минхо ощутимо вздрагивает и сжимается в кресле. Он какое-то время молчит, но Чан его не торопит. — Я был в последнем классе средней школы, когда меня в переулке около дома поймала компания Чонсока. Начали раздевать, чтобы поиметь на троих... Я вырывался изо всех сил и умолял отпустить. Только что я мог — слабый и никчёмный омежка. — В голосе Минхо снова ненависть и презрение. И снова — к себе. — Кричал, как дешёвая шлюха, что буду делать всё, что они скажут, только бы не трогали задницу. Ну, они и отступили. — Минхо горько усмехается. — Сказали, что я должен приходить по первому их звонку к Сонги и … — Слова даются Минхо с огромным трудом, он умоляюще смотрит на Чана, глазами прося остановить его, сказать, что не надо говорить. Но Чан молчит. Слёзы снова начинают катиться из глаз Минхо, но он, упрямо мотнув головой, вытирает их резкими взмахами ладоней и зло продолжает: — Надо сказать, слово держали, дальше минета дело не заходило. А несколько раз Сонги даже расщедривался и … делал так, чтобы кончил я. Вот это было самым ужасным… Потом я чувствовал себя такой шлюхой, что просто…. Бррр… — Ну, а разве ты не шлюха, Минхо-я? — задушевно и даже как-то нежно спрашивает Чан, поднимая на омегу тёмный и страшный взгляд. Тот вздрагивает от неожиданности и смотрит на Чана широко раскрывшимися глазами. — Ч-что? — спрашивает он неверяще. — Ты ведь и есть настоящая шлюха, Минхо. — Чан и впрямь это говорит. Говорит, глядя прямо в полные непонимания глаза омеги и чуть ухмыляясь. — Шлюха, который продал себя за жирный кусок и мягкую постель. Хотя подожди. Шлюхи продают только свою задницу. А ты — ты продал себя всего, с потрохами. Разве не так? Минхо бледнеет и сжимается ещё больше. — Ну, что же, Минхо, — Чан откидывается на спинку дивана и широко расставляет ноги. — Давай сделаем то, ради чего ты продал себя своему отцу, ради чего терпел столько времени рядом человека, которого, как ты сказал, ненавидел — меня. Минхо хочет что-то сказать, но голос и силы изменяют ему, и он только беззвучно шевелит бледными дрожащими губами. — Ну же, Минхо-я, ты хочешь мой узел, детка? — Чан смотрит прямо в подёрнутые пеленой слёз глаза омеги. — Хочешь ведь? Отвечай! — внезапно громко приказывает он. Минхо медленно, как бы нехотя кивает, и слёзы градом начинают литься из его глаз. — Отлично, — холодно продолжает Чан. — Тогда тебе надо постараться. Для начала встань! — это снова приказ, и снова Минхо подчиняется, медленно поднимаясь с кресла. — Снимай верх, покажи мне товар лицом, Минхо-я. Я хочу видеть то тело, которым ты расплатишься со мной за мой узел! — Минхо медлит, он пытается что-то сказать, но не получается произнести и звука, он лишь несколько раз открывает и закрывает глаза. — Быстрей, омега, иначе я уйду, и ты вернёшься в эту вонючую конуру! Минхо дёргается от этих слов, как от пощёчины, и снова широко раскрывает глаза. Потом медленно расстёгивает пуговицы на рубашке и тянет её с плеч, всё ещё неверяще глядя на Чана и умоляя его взглядом остановиться. Но альфа смотрит жёстко и холодно. — Отлично, детка. Теперь повернись, хочу посмотреть ещё раз на твою задницу. Ну же! Минхо, пошатываясь, поворачивается. Голос Чана из-за спины звучит устрашающе спокойно: — Ммм… отличный вид. Повернись! Хорошо, Минхо-я. А теперь на колени. — Чан кладёт руку на свою ширинку между широко расставленных ног и начинает себя медленно поглаживать. — Хочу проверить, чему ты там научился, когда выторговывал у трёх мужиков свою бесценную задницу. — Минхо продолжает стоять, закрыв глаза и сжав зубы. На шее бешено бьётся жилка, руки дрожат, он зябко обхватывает свои плечи, но крик Чана его останавливает: — Убери руки, шлюха! Я хочу тебя видеть. На колени и вперёд! И Минхо делает шаг вперед. Но его снова останавливает окрик, от которого у омеги застывает кровь в жилах: — Стоять! Я сказал на колени! Стань на колени и ползи сюда! И голову подними, я хочу видеть твои губы! Минхо смотрит на Чана с ужасом и болью, он уже не пытается прикрыться, он проводит дрожащими руками по бёдрам и прикрывает глаза. — На колени, омега! — снова громко и чётко командует Чан, ни на секунду не прекращая поглаживать свою ширинку. — Я долго буду ждать? Тебе же нужен мой чёртов узел! Несколько секунд гранитного молчания падают на сердце и растирают его в порошок. — Нет, — шепчет Минхо. — Что? — поднимает бровь Чан, останавливая руку. — Нет, — хрипло, но чуть громче говорит Минхо и открывает глаза. Его ресницы дрожат, но слёзы высохли. — Что ты сказал, — Чан не спрашивает, он как будто утверждает. — Я сказал, чтобы ты шёл нахуй, Чан, — всё так же сипло отвечает Минхо, глядя прямо в непроницаемые глаза альфы. — Разве это не ты так мечтал на нём оказаться, детка? — в голосе Чана нет иронии, он говорит спокойно и как бы поясняя что-то для себя. — Я ухожу, Чан. — Минхо подрагивающими руками надевает рубашку. Пальцы не слушаются, но он упрямо застёгивает несколько нижних пуговиц. Потом поднимает взгляд на всё это время молчавшего Чана и говорит уже более звучно: — Ты урод, Чан. Настоящий моральный урод. Я ведь и впрямь подумал, что ты чем-то отличаешься от всех них. Я идиот. Всегда им был. Но я не игрушка, Чан. И я не шлюха. — Голос Минхо прерывается, он слегка захлёбывается воздухом, но упрямо продолжает, глядя на по-прежнему молчащего альфу: — Я никогда ни с кем не спал за деньги. Я продал себя отцу… Я в этом мире был один, я был мал и глуп. — Минхо нервно усмехнулся. — Я сдался. Но у меня были на это причины, о которых ты, уёбок, даже не догадываешься. Засунь свой узел себе в жопу, урод. Это не ты меня — это я тебя презираю. Я никогда не обманывал людей: все сразу знали, что я сволочь. А ты всем вокруг врёшь и притворяешься, чтобы прослыть хорошим. Это ты — шлюха, которая отказывается от своей — мерзкой, отвратительной — но своей натуры, чтобы считаться добреньким Чаном. Ненавижу тебя! Минхо бросается к двери и выбегает из комнаты. И только тогда Чан позволяет себе счастливую улыбку. «Отлично, котёнок, отлично! — шепчет он. — Вот теперь ты точно — мой». Он быстро встаёт с дивана и выбегает вслед за Минхо.