Моё упрямое счастье (18+)

— Я не хочу тебя туда отпускать, котёнок… — Ты хочешь забрать меня к себе? Чан вздыхает и, чуть постанывая от боли, поворачивается набок, чтобы видеть лицо Минхо. — Моя квартира не многим лучше этой. А здесь, как я понял, ты бы не хотел оставаться? У Минхо блестят глаза в лунном свете и уголки губ печально опущены, а руки сложены под щекой — как на детской картинке. Он смотрит Чану в глаза, медленно мигая, и молчит. Чан улыбается и, протянув руку, легко касается румяной щеки омеги. Он ведёт тыльной стороной ладони по ней и чувствует, что кожа у Минхо гладкая, нежная и горячая. Пальцами Чан водит по губам Минхо — мягким и сухим. Омега улыбается, приоткрывает рот и захватывает губами пальцы альфы, а потом прикусывает их острыми зубками и легко касается язычком. Глаза Чана немного мутнеют, он начинает дышать чуть тяжелее и пытается осторожно высвободить пальцы из этого пьянящего плена, но Минхо не пускает, а лишь сильнее сжимает зубы и обхватывает пленников ещё и губами. При этом смотрит дерзко, как бы говоря: «Ну, и что ты будешь делать теперь?» — Отпусти, — хрипло шепчет Чан. Минхо чуть качает головой. — Отпусти, иначе я за себя не отвечаю. Минхо разражается смехом, оттолкнув руку Чана от своего лица, и запрокидывает голову назад, на подушку. Из его глаз текут слёзы, но он продолжает смеяться. Никогда в жизни Чан не слышал такого тоскливого и страшного смеха. Он просто смотрит на Минхо, а потом не без труда приподнимается на локте и нависает над распластанным по постели омегой. Минхо уже не смеётся, он всхлипывает, но не рыдает. Его глаза закрыты, а слёзы всё текут. Он кривит губы и яростно сжимает руками простынь. Чан мягко склоняется и начинает сцеловывать слёзы Минхо. Рот наполняется привкусом солёной сирени — странное и глубокое сочетание. — Не плачь, котёнок, — шепчет он между этими терпкими поцелуями. — Не плачь. Я больше никому не позволю тебя обидеть. — Будешь сам обижать? — прерывистым голосом с горечью спрашивает Минхо. Чан хмыкает. Минхо отворачивает голову в сторону и прикрывает глаза: — Меня никто так не обижал, как ты сегодня обидел, Чан. За что ты так со мной? М? Чан вздыхает и, аккуратно взяв его за подбородок, поворачивает лицо к себе снова и опять начинает целовать глаза и водить языком по солёным щекам. Они молчат несколько минут. Потом Чан отрывается от своего увлекательного дела и, вздохнув, говорит: — Мне надо было разбудить твоего омегу, Минхо. Ты — слабый омега, практически чудо природы. Знаешь, почему так все думают? Потому что слабого омегу надо пробудить. Надо заставить его осознать себя — слабым, не зависимым от природы, от инстинктов, от внутренней потребности подчиняться альфе, выполнять все его прихоти. Минхо молчит. Его глаза закрыты, но он слушает внимательно. Горькие складочки застыли в уголках его губ. Чан продолжает: — На самом деле таких омег гораздо больше, но они могут всю жизнь прожить, даже не осознав себя ни разу слабым. Просто потому что организм ни разу не ощутит потребности защитить себя этой слабостью. Кстати, откуда вы узнали, что ты — слабый омега? Сдавали спецанализ? — Естественно. Иначе хрен бы мне что светило. Правда, кровь взяли сразу при моём рождении. Только вот результаты мы узнали, когда отец пришёл меня покупать. — Минхо презрительно улыбнулся. — Он это так преподнёс, типа мне несказанно, страшно повезло: хоть чем-то я, презренный омега, могу пригодиться такому великому человеку, суперальфе, как Ли Дону! — Омега брезгливо повёл плечом. — Это так противно, если бы ты знал… Я был таким жалким, таким… ммм… — Его передёргивает. — Ты бы видел моего папашу… Брр… А ведь он тоже — слабый омега. Мой отец с другими не спал, всё надеялся на сыночка–альфу. — Ну, вот. Бльшинство альф, даже если чувствуют, что перед ними слабый омега, предпочитают не будить эту натуру своего партнёра. По понятным причинам: «спящим» ты сохранишь главный бонус своей особенности — сможешь родить сильного альфу, при этом будешь по-прежнему подчиняться силе феромонов, альфьему голосу… Будешь становиться на колени по первому серьёзному требованию. Будешь терпеть побои, если этого захочет сильный альфа. Будешь раздвигать… — Не буду! — вскрикивает Минхо, отталкивая Чана, спешно выбираясь из-под него и отползая к спинке кровати. — Не буду! Никогда не буду, слышишь?! — Он говорит негромко, но гневно, страстно и убеждённо: — Никогда больше! Лучше сдохнуть, лучше убей! Я никогда больше не буду игрушкой! Даже твоей! Чан морщится от боли в плече, в которое попал Минхо. Он снова ложится на своей половине на спину и усмехается: — Не благодари. Минхо молчит, Чан чувствует его растерянность, непонимание, боль. Потом он слышит неуверенный голос: — Ты хочешь сказать, что, если бы ты этого не сделал, то я бы… не был… таким сейчас? Чан прикрывает устало глаза: — Ты не отказал мне ни разу ни в чём, когда я говорил с тобой альфьим голосом. Когда речь шла об окончании занятий, ты, конечно, сопротивлялся, хотя я и прилагал все усилия, чтобы ты покорялся сразу и с первого требования. Прости, но я не мог упустить шанса опробовать на тебе свои альфьи возможности. Я же... тебя терпеть не мог, ты же понимаешь? Минхо фыркает: — Альфы такие альфы. — Ну, да... Но ты отчаянно сопротивлялся. Так в общем-то я и понял, что ты не просто слабый омега. Ты очень перспективный слабый. И я подумал, что пробудить тебя будет несложно. Однако потом… Когда речь зашла о… кхмм… — Чан мнётся, даже во тьме видно, что он покраснел. — Потом ты решил попробовать на мне свои силы в сексуальном подавлении, — с горечью помогает ему Минхо. — Так это был всего лишь эксперимент, да, Чан-и? — Не дури, — сердито обрывает его Чан. — Чёрта с два я бы стал с тобой возиться только ради эксперимента! Ты мне понравился, Минхо! Я, чёрт возьми, в тебя… — Он осекается и обиженно смотрит на пытливо глядящего на него омегу. — Это неважно! Да, я решил попробовать быть настойчивей. И вот тут… Ты покорно позволил искусать себе губы, хотя было больно, я же знаю. Ты сам расстегнул рубашку, когда я приказал, чтобы вылизать твою шею. И если бы захотел — я бы ... хммм ... да, чёрт возьми, я мог бы тебя прямо там взять, ты не стал бы мне противиться — я это чувствовал! Теперь уже от гнева краснеет Минхо: — А тебе не приходило в голову, что ты мне нравишься! Или, например, что я исполняю свой коварный план по затаскиванию тебя в постель и сексу с узлом, чтобы дать моему грёбаному отцу его грёбаного наследника от сильного альфы, долбаного экспериментатора господина Бан Чана?! — почти кричит омега, а потом с изумлением слышит, как Чан смеётся. Альфа строит заговорщицкую физиономию и спрашивает доверительным тоном: — Ты от него отказался на каком занятии? На втором? Или до третьего всё же дотянул? — Чего это отказался? Почему это? — Глаза Минхо бегают, он дуется, но потом… На несколько секунд он замирает, горестно оглядывает улыбающееся лицо Чана и невнятно бухтит: — Кто тебе сказал, что я от него могу отказаться? — Мы этот вопрос ещё обговорим, обещаю, — лукаво усмехается Чан. А потом снова становится серьёзным. — Я мог бы всё это объяснить какими-то иными причинами, всё — кроме одного. Я чуть не поставил тебе метку, хотя даже не держал тебя, ты был волен оттолкнуть меня… Метка не связана с какими бы то ни было причинами. Но ты ведь не хотел её? — Нет! — поспешно говорит Минхо. — Только не метка! Ненавижу саму мысль о ней! — Почему?... — Я… — Минхо тушуется. — Я потом тебе расскажу, ладно? — Хорошо, — покладисто кивает Чан. — Тем более! Ты так её не хочешь, но даже не пытался меня по-нормальному оттолкнуть! А ведь мог бы! — Я пытался! Ничего не вышло! Я не мог! Я всего лишь омега, а ты вон какой огромный! — Разве? — Чан мягким еле уловимым движением переворачивается на живот и поднимается над начинающим дрожать Минхо на коленях. Он выше и мощнее омеги в полтора раза. В его прищуренных глазах — хищный блеск и губы кривятся в ухмылке: — Проверим? Он резко хватает Минхо, притягивает к себе, обнимая и зажимая его руки одной своей, а второй хватает за затылок, таким образом полностью обездвижив оторопевшего омегу. Альфе больно, но он рычит прямо в губы Минхо: — Ну, что? Поставим тебе метку, сладкий? — И оттягивает волосы омеги назад, заставляя того подставить сияющую белизной и сладостно пахнущую шею полностью под свои зубы. Всё это не занимает и пяти секунд. Минхо приходит в себя и начинает выдираться из его объятий: — Не смей, идиот, не смей! Хватит, Чан! Не надо так шутить! — А кто шутит, котёнок? — Чан почти мурчит, страстно обнюхивая лицо и губы Минхо, но пока к ним не прикасаясь. Однако этого хватает, чтобы Минхо почувствовал глубокий звериный трепет в низу живота. Но он всё ещё сопротивляется, он толкается, пытается вывернуть кисти и ухватить Чана за руки и скулит, почти жалобно: — Брось, Чан, хватит, я не дам! Перестань! Тебе же больно, я знаю, отпусти меня по-хорошему! Но альфа перехватывает уже плывущий взгляд Минхо, смотрит пристально и глухо урчит, его голос нутряной, глубокий и тяжёлый: — Ну же, мой хороший, это просто знак того, что ты — мой. Я же сегодня тебя спас, верно? Я ведь нравлюсь тебе… Я это знаю… Ты тоже мне нравишься, Минхо-я… Ну же… Тссс… Тише, перестань царапаться, сладкий… Ты не хочешь делать мне больно и сердить своего альфу, да?... Движения Минхо совсем замедляются. Ему очевидно всё труднее сопротивляться. И очевидно — очень хочется подчиниться. Его глаза прикрываются от сладкого дыхания Чана на его шее. Он стонет — громко и жалобно — когда чувствует горячий, влажный язык, который сначала ласкает его кадык, вылизывает ямки обеих ключиц, между тем как пальцы альфы нежно сжимают его затылок, массируя и расслабляя, пуская по крови поток тёплого счастья и страстного желания — отпустить себя, расслабиться, подчиниться… Это же его альфа… Он сказал, что любит… Нельзя, нельзя ему не верить… — Котёнок, — урчит в самое ухо Чан, облизывая языком его раковинку, — мой любимый котёнок… Ты ведь дашь поставить себе метку? Мм? Ты ведь не хочешь огорчить своего альфу… — Чан спускается языком до сгиба шеи и мягко целует то самое место… Метка… У него будет метка… Это ведь счастье, не так ли? Он будет со своим альфой навсегда, альфа сделает его своим… Он будет послушным, и альфа будет его любить и заботиться о нём… Как сладко он лижет шею, как горячо бегут по телу потоки дрожи — ты ведь хочешь подчиниться, Минхо? Слабый, никчёмный омежка, которого никто никогда не любил, который никогда никому по-настоящему не был дорог — теперь ты будешь принадлежать прекрасному, сильному, доброму альфе. Ты будешь ему принадлежать телом и душой… Как хорошо чувствовать его зубы, которые так правильно и до дрожи приятно разминают плечо, прикусывают так сладко… Хочется раздеться и отдать себя полностью – ощутить принадлежность, ощутить себя полностью в его руках… Чтобы перестать принадлежать только себе, чтобы принадлежать ему… но… Но… НО… Но что-то мешает… Где-то в глубине сознания, полностью укутанного в туман омежьей сущности, бьётся, рвётся, всё громче, всё приближаясь, начинает звучать смертельно–тревожным набатом мысль: «Я не хочу эту метку! Только не как тогда! Не здесь! Не сейчас! Это погубит его! Нет! Это не я! Я! Не! Хочу!» Минхо крупно вздрагивает в руках Чана и, собрав себя во что-то единое, изо всех своих немощных сил отталкивает большого и сильного альфу от себя, громко и убеждённо выговаривая вслух: — НЕТ! И руки альфы, словно пластилиновые, отлипают от него, а сам Чан, не удержавшись, падает на бок, а потом, не успев уцепиться, летит с кровати на пол. Минхо громко ахает и в ужасе скатывается на пол за Чаном: — Чан-и, Чан-и, ты живой? Любимый мой, хороший, ты как? Он тревожно и торопливо оглядывает тело Чана и стонет, отзываясь на глухой и полный боли стон своего альфы, лежащего на спине и держащегося правой рукой за левое плечо. Минхо шарит испуганным и полным горя взглядом по искажённому мукой лицу Чана и начинает в голос реветь: — Чаа-ан, Ча-а-ан! Заче-е-ем! Дураа-а-ак! Ой, дураа-а-ак! Минхо сжимает своей рукой широкую и горячую ладонь альфы и склоняется над ней, начиная целовать — страстно, жарко, прикусывая пальцы и продолжая заливать её слезами. Он утыкается лицом в эту ладонь и чувствует, как она мягко прячет его, чуть сжимаясь и охватывая его щёку. А потом слышит нежный и ласковый шёпот: — Что и требовалось доказать, котёнок… С добрым утром, мой самый любимый, самый свободный, самый гордый и прекрасный омега! С пробуждением…