Моё упрямое счастье (18+)

— Где ты был?! Где ты был, сучонок? — Мы с Чаном прогулялись. — Сейчас шесть утра, тварь, не лги мне! — Гуляли долго, не успели на метро. Ночевали у Чана дома. Что такого? — Что такого? Что такого, шлюха? От тебя им несёт на весь дом, сука! Ты с ним переспал?! Отвечай! Он тебя трахнул?! — Отец… ты… пил? Ты пьян? О, боже… — Заткнись, тупой омега! Отвечай! Он тебя поимел? Суу-ука… — Я не понимаю… Даже если бы и так… Разве это не должно тебя радовать? Почему ты злишься? — Не твоё собачье дело! Не тебе мне, сучья омега, указывать, что мне чувствовать! Отвечай! Быстро! Вы трахались?? Он лапал тебя? Где? Здесь, а? Или здесь? Так? Или так? — Мне больно! Отпусти! Не смей! Что ты… Что ты делаешь?! Звук разбитого стекла и пощёчины — странное сочетание. Комната наполняется горячим запахом аниса, ярким, забивающим все остальные запахи. Тошнотворно сильным и повелевающим. Голос шипит и рокочет, сбиваясь на тяжёлые всхлипы. — Я имею все права на тебя, щенок! Я могу делать с тобой всё, что захочу! Ты мой, понимаешь? Я купил тебя всего, полностью! Не отдам! Ты такой… ты такой… Ммм… Так пахнешь… — Отец! Что ты творишь? Отпусти меня! Нет! Нет!! — Тихо! Тихо, я сказал! Стой смирно! Тебе понравится… я знаю… — Нет! Не смей! Снова удар, который, кажется, должен разорвать кожу в клочья. И ткань рвётся легко, а пуговицы, разлетаясь по комнате, скачут по паркету дождевыми каплями. — Нет!! Не-е-ет… — Как ты смеешь? Как ты… как у тебя получается?! Ты… что с тобой?! Подчинись! Голос уже не голос, а рокот, рычание, глухое, утробное, грозное. — На колени, омега! Быстро! Ну же! — Нет! отпусти! Я буду кричать, я весь дом на уши подниму! — Какой дом, тупой омега, здесь никого, кроме нас! Кто посмеет войти? На колени! Сегодня я покажу тебе, что значит — настоящий сильный альфа! — Нет!!! Стук в дверь раздаётся как гром среди ясного неба, хотя возня в комнате не прекращается ни на минуту. — У вас всё в порядке, мистер Ли? Я могу войти? — Нет!! Убирайся! Не смей! Оххх… Тело бьётся о дверцу шкафа с глухим стуком, а альфий рык сменяется протяжным стоном. Голос больше похож на скрежет. — Ты не уйдёшь! Ты не посмеешь! Только попробуй покинуть дом — я убью твоего щенка! Я обоих убью! И чтобы я не видел больше рядом с тобой этого недоальфу–нищеброда!! Это всё он... я знаю … Это он тебя испортил… Тварь… В свою комнату! Живо! И помни, Ли Минхо: ты только мой! Ты и твоя утроба — это всё моё! И скоро я тебе это докажу! Вон!

***

— Кто это, Минхо? — Чан с недоумением смотрит в телефон. На экране изображение с камеры наблюдения, которая явно расположена где-то под потолком светлой небольшой комнаты с уютными синими обоями и скромной мебелью. Человек, который сейчас спит в этой комнате на неширокой нерасправленной кровати, виден очень чётко, угол обзора просто шикарный, просматривается каждый угол комнаты. — Хан Джисон, — шепчет Минхо, не в силах оторвать взгляд от экрана. — Это моя первая настоящая любовь — Хан Джисон. Чан хмурится, ему всё происходящее перестало нравиться уже на этапе «Я расскажу и покажу тебе, Чан, и ты поймёшь, что всё напрасно, я на крючке навсегда», сказанном отрешённым голосом его любимого омеги. Они снова в квартире на пятом этаже, куда Минхо, снова явно избитый отцом, позвал Чана на следующий после «пробуждения» день, в субботу. Увидев новые ссадины на лице омеги, Чан зарычал и завыл: — Я убью! Я убью его! Ты не вернёшься туда больше, слышишь? Ты сегодня же переезжаешь ко мне, это не обсуждается. — Ещё как обсуждается, — горько усмехается Минхо и достаёт телефон. — Я не понимаю, — угрюмо бросает Чан. — Ты что… следишь за ним? Вы же вроде как… расстались? Говорят, со скандалом. И он даже … хмм… — Попытался себя убить, — шепчет Минхо, кивая, но по-прежнему смотрит в телефон. — Он не пытался. Его пытались. Вернее, не пытались, а … — Я не понимаю! — Чан начинает всерьёз злиться. — Что это, Минхо? Что происходит? Минхо тяжело вздыхает, откладывает телефон и внезапно приникает к сжатым в гневе губам Чана. Тот оторопело несколько секунд тормозит, но Минхо настойчив, он обнимает крепче, забирается на колени Чана и требовательно, но пытаясь быть аккуратным, терзает его губы. Им больно обоим, потому что губы пострадали у них обоих, но ни одного это не останавливает, разве что покусывают они друг друга нежнее. Минхо пытается вести, но Чан не позволяет, и после непродолжительной борьбы, сопровождающейся сладкими стонами, он с увлечением начинает вылизывать ротик своего омеги, сжимая его тонкую талию, а потом опуская руки на его охренительную задницу. Он сжимает её и стонет от наслаждения. Альфа заваливает Минхо на постель, но тот останавливает его словами: — Стой… Стой, нет… Я просто успокоить тебя хотел… Чан-и, прости… Это было слишком? Минхо улыбается лукаво и гладит Чана по лицу, голове и плечам, чуть отталкивая от себя, чтобы тот сел и перестал нависать на ним. — В следующий раз… — Чан несколько раз глубоко вдыхает и резко выдыхает. — В следующий раз этим ты добьёшься только одного: я тебя затрахаю до полусмерти, и мне будет плевать, чего ты там хотел добиться. Я не железный, Минхо. Понял? Минхо смотрит грустно и кивает. — Так что это такое? — кивает Чан на телефон, который снова в руках у Минхо. — Это способ, которым отец добивается от меня всего, чего хочет. Я любил Джисона. Искренне. По-настоящему. Он первый, кто посмотрел на меня не как на тело для альфьих утех, а как на человека, которого можно любить и беречь, как драгоценность. — Тогда чего же? — ещё угрюмее спрашивает Чан. Он сидит, опустив голову и мрачно сжимая руки в кулаки. — Почему вы расстались? — Он слабый альфа, Чан. Я влюбился в того, кто не подходил моему отцу. Я… я правда пытался отстоять свою любовь. Я просил, я упрашивал, унижался, хитрил перед обоими… Пытался что-то объяснить Джисону, пытался прикрывать нас перед отцом… я... тогда я ещё не знал, что это за человек — мой отец… Он сказал, что если мы с Джисоном не расстанемся — по-настоящему, со скандалом, чтобы все знали и видели, — он убьёт его. Не сам, конечно, но… Джисон умрёт. Я, идиот, не поверил. Мы поскандалили на глазах у универа, я приобрел статус «суки Ли Минхо», а Джисон… Он умолял меня убежать с ним, он не хотел тайных отношений. Он добрый, смелый и умный. И очень честный. Мы не спали, и это не потому, что я не хотел. Джисон… Он сказал, что хочет меня замуж. Всё по-настоящему. И собирался поговорить с отцом сам. Нас застукали, Чан, — Минхо болезненно усмехнулся. — Соглядатаи отца, донесли ему, что Джисон целовал меня в раздевалке. А я… Я отвечал, Чан, я его очень любил… И я попросил о метке, сказал, что если он её поставит, отец ничего не сможет сделать. Но он и на это не согласился. Только в течку, только официально, только как положено… Сказал, что я не заслуживаю метки, поставленной от отчаяния в вонючей школьной раздевалке… Я умолял, я на коленях стоял, потому что думал, что метка нас спасёт. Джисон поставил… временную… — Чан невольно зарычал и заскулил от боли. — Нет, нет, Чан, нет! Я не хотел семейного счастья, не хотел ощущения принадлежности — о чем там пишут в книгах... Мне нахер это всё не сдалось. Я хотел нас спасти. Я думал, что спасаю нас… Было очень больно. Сошло быстро. И не стоило того, потому что не помогло. Минхо говорил, как заведённый, бегая глазами по покрывалу, телефону, коленям Чана. Он, видимо, не мог поднять глаза — так было ему тяжело. — Что потом? — тяжело, больше для порядка, спросил Чан. И так всё было ясно. Минхо снова нервно усмехнулся. — Потом? Ну... Потом я узнал, что Джисон в больнице. У него порезаны вены, его еле спасли. Но мы-то расстались на той ноте, что завтра будет встреча и мы подумаем, что нам делать дальше, чтобы быть вместе. Так что выдумке о суициде я не поверил ни на секунду. Я точно знал, что произошло… А потом отец подтвердил. И сказал, что в следующий раз «попытка» Джисона будет удачной. И я смогу лично за ней наблюдать. Джисона родители увезли куда-то почти в этот же день. А у меня на телефоне и компьютере появилась возможность наблюдать за его комнатой в режиме реального времени. Отец сказал, что если я ослушаюсь или вздумаю переспать с альфой без его одобрения, то смогу понаблюдать, как режут моего любимого. Он обещал, что это сделают прямо под камерой — специально для меня… Чану было плохо уже несколько минут. Он с трудом дослушал Минхо и рванул в туалет, где его благополучно вывернуло наизнанку. От ужаса? От отвращения? От боли? Да. От ужаса за этого нежного и такого сильного омегу, который с таким равнодушием говорит о своих страданиях и с таким трепетом — о человеке, которого любил и которого превратили в самый страшный его кошмар. Да. От отвращения к самому себе и своей тупой уверенности, что он всемогущ, что он открыл глаза этому омежке, что спас его! Напыщенный индюк! Долбаный экспериментатор! Он посмел подвергнуть Минхо, который и так каждый день перманентно испытывает огромную боль, такой опасности — пробуждению! Нихрена не узнав, он выбрал самый короткий, но самый опасный путь — психологическое давление до упора, чтобы достучаться до спящей омеги болезненно, но быстро. Идиот! А если бы… О, боже, Чан, ты такая сволочь! Да. От боли. Ему было физически больно от осознания, что больно его омеге. Его омеге! Он должен собраться. Выход из положения есть. Осталось его найти.