Моё упрямое счастье (18+)

— Он был таким наивным, знаешь… — голос Минхо печален, а глаза поблескивают влажным. — Мне не хочется… трудно рассказывать тебе о нём. — Ты обещал. Мне надо знать, чтобы понять, что делать дальше, раз он тоже замешан в этой истории, — мягко говорит Чан, прижимая к своему боку омегу и пытаясь заглянуть ему в глаза. Но Минхо тускло смотрит мимо, на стену, и начинает бесцветным голосом: — Я ненавидел отца. Сейчас тоже ненавижу, но как-то, знаешь… привычно. Даже когда он вчера схватил меня и начал лапать… я даже не удивился особо. Просто от неожиданности заорал. Хотя понимаю, что если бы не Намджун–ши… Он ведь уже не первый раз меня спасает... — Хёнджин, — тихо напоминает Чан и начинает поглаживать плечо Минхо, пытаясь успокоить. — Да, Хёнджин… Джинни… Мой Джинни… — Минхо поворачивается на спину и закидывает руки за голову. Он смотрит в потолок и прикрывает глаза, вспоминая: — Он был самым красивым из всех. Тогда я решил, знаешь, что раз отец лишил меня моего люб… моего Джисона, я отомщу любым способом, я все равно буду хоть что-то решать в своей жизни. Он запретил мне быть с альфой? Я трахну омегу. Я буду трахать омег, пока не переимею весь универ. Так ему и сказал. Отцу то есть. Тогда он первый раз меня по-настоящему избил. Я неделю отлёживался. — Минхо горько усмехается. — Намджун-ши тогда сказал, что я сам не понимаю, кому я мщу. Но мне было похрен, я вообще тогда его не понял. Правда, решался всё же долго. Только после каникул летних понял, что должен что-то сделать, иначе взорвусь от ненависти. Всё лето этот старый ублюдок меня держал в своём доме в Испании — никуда ходу не давал, я там чуть не сдох. Ну, и всё, терпение моё лопнуло. — Минхо нервно потёр лоб. — Я сразу знал, что первым будет Хёнджин. Мне почему-то казалось, что с таким лицом, с такой фигурой, он будет таким же как я — сволочной сукой, высокомерной и гордой. Чан нахмурился и сжал руку на плече Минхо. Но ничего не сказал, и омега продолжил: — А у таких, знаешь, всегда есть, за что мстить этому миру. Такими ведь просто так не становятся. А в его глазах… У него всегда были грустные глаза. Даже когда он улыбался, знаешь, так бывает... «Знаю, — подумал Чан, поглаживая плечо Минхо, — у тебя такие же, любовь моя». — Родинка эта… Всегда хотелось потрогать её… языком… — О, — Чан смущённо вскинул глаза, — мы будем с такими подробностями? — Ты же хотел, разве нет? — искренне удивился омега. — Ну… Не знаю… Впрочем, он омега… — Я всегда знал, что ты извращенец, учитель Чан. — Не отвлекайся, ученик Ли Минхо. Отвечай по теме. — Хмм… По теме… Знаешь, почему его принцем назвали? На выпускном в школе его объявили принцем школы. Вместе с его любимым альфой — того назвали королём. И в тот же вечер эта сволочь трахнула Джинни и бросила. Он ненавидел это своё прозвище. Но кто-то на курсе нашёл фото с той вечеринки, там он такой счастливый… И подпись была — принц. Так и называли. А ему реветь хотелось каждый раз, когда он это слышал. Но он улыбался. Говорил, что люди зла не хотят, просто — не знают. — Видимо, вы были близки… раз ты знаешь о нём всё это… — тихо говорит Чан. — Близки… Да… Он единственный, кто в конфликте с тобой и Сынчоном был на моей стороне. Потому что он знал: та куртка, на которую этот урод, которого, кстати, просто мутило от похмелья тогда, опрокинул свою чёртову пасту с кетчупом — так вот, эта куртка была Джисона. Он мне её отдал, когда мы последний раз вместе гуляли. И это было последнее, что было у меня от него. Хёнджин видел её на Джисоне и запомнил, потому что у неё на рукавах была яркая красная шнуровка, а Джинни обожает шнуровку… Он и Сонни тогда комплимент по поводу неё сделал… Чан зажмурил глаза от внезапной душевной боли. — Почему ты мне не сказал? — прошептал он. — Почему, Минхо… — А как ты себе это представляешь? Я стою посреди столовой, с меня стекает кола из твоего стакана, Сынчон удирает, а я говорю: «Эй, давай разберёмся, мужик, давай спокойно поговорим?» Чан потерянно молчит. А что тут скажешь? — Нет, Чан, я не в претензии, ты был прав, я перешёл все границы, матерясь на всю столовую. Это унижало меня в первую очередь… А Хёндж… Он меня в туалете нашёл, когда я со слезами и соплями пытался оттереть от куртки кетчуп и пятно колы… — Прости меня, — болезненно щурясь, выдыхает Чан. Он притягивает несопротивляющегося омегу к своей груди, зарывается в его волосы носом и шепчет: — Прости… Прости меня… Прости, Минхо-я… Прости, маленький… Минхо гладит его руку и шепчет в ответ: — Забудь… Это было так давно… — Если ты не хочешь, мы можем всё оставить, как есть, — не отпуская его, говорит Чан. — Не хочешь — не говори. — Нет, — немного подумав, отвечает Минхо. — Я расскажу. Я не хочу, чтобы ты чего-то обо мне не знал. Они какое-то время молчат, потом омега, собравшись с силами, кивает головой и продолжает: — Он нашёл меня в туалете и молча помог. Дал салфетки для лица и валерьянку. И сказал, чтобы я не переживал так. Что-то типа «Все уроды, а ты Д ‘Артаньян, Ли Минхо. Держись». И ушёл. И когда в августе мы снова встретились на лекциях, я понял, что начну с него. Потому что если быть сволочью, то надо ломать себя полностью, осознанно. И я стал его преследовать. Садиться рядом. Хватать. Зажимать по углам. Я пытался себе доказать, что он — моё оружие в борьбе с отцом — не более. Что он мне нужен, потому что вроде как испытывал ко мне симпатию, а значит, будет легко его развести на… на всё. — Минхо замолчал, тяжело выдыхая. Было видно, что он еле–еле сдерживает гнев. Голос его стал злым, резким. — А он ничего не понимал. Смотрел удивлённо, руку вырывал, отталкивал… молча. Ни слова упрёка. Просто тихое «Отойди… Не трогай, пожалуйста… Не надо…» А мне хотелось сжать его так, чтобы ему больно было, чтобы он толкнул сильно, в стену, чтобы до крови. Он омега, я омега — мы равны были по силам. Чтобы пощёчину дал, когда я его задницу лапал, чтобы обозвал. И тогда я бы мог с чистой совестью наброситься на него. Я был готов… — Минхо запнулся и потом с трудом закончил: — Был готов взять его силой. Я этого хотел. Уже через пару месяцев такого его молчаливого, стыдливого сопротивления я хотел Хёнджина безумно. И думать забыл о том, что вообще-то собирался перетрахаться со всем универом. Я ничего не мог с собой поделать. Вечерами я рыдал, глядя на Джисона на экране, понимал, что моё поведение вызвало бы у него отвращение, иногда даже решал всё бросить и оставить Джинни… Но не мог… Как только видел его… Его шею, его пальцы… Его губы… Чан дышал тяжело, глаза его были закрыты, а руки сжаты в кулаки. Теперь он понял, на что подписался, но Минхо было уже не остановить. В горячке откровений он говорил, не останавливаясь: — Он сдался мне в середине осени. Банально, в подсобке под лестницей. Я затащил его туда, потому что почувствовал, что он вот-вот потечёт. Запах… его запах — пион под дождём — он до сих пор снится мне иногда. Рассказать, что там было? — горько спросил он. — Нет, не надо, — торопливо ответил Чан. — Пожалуйста… не надо… — Я трахнул его, Чан, — как будто не услышав, громко произнёс Минхо. — Почти силой. Почти. Он стонал… стонал, что не хочет, просил остановиться, но сам… тянулся, целовал, цеплялся, искусал мне плечи, пока я его у стены … ну, знаешь… Я понимал, что это течка… Но остановиться не мог… Потом я отвел его к машине, по дороге отбил от двух альфачей с первого курса: пригрозил неприятностями. Я ведь сука Ли Минхо. Они поверили и отстали. А я повез его домой и… заставил его отсосать мне в машине. Прямо перед его домом. Ну, как — заставил… Не то чтобы его омега был против, так скажем… — Хватит, Минхо, — рвущимся голосом зарычал Чан. — Я не хочу этого… — …знать обо мне? — криво усмехнувшись, перебил его Минхо. — Почему, учитель Чан? Разве я не должен рассказать всё? Или ты боишься, что не сможешь люб… что не сможешь быть со мной после этого? Я ведь предупреждал… Ничего радостного в этой истории нет. Я его хотел — я его получил. Он сдался полностью. Ту его течку я провел вместе с ним. Тогда и понял, что влип. Я ведь не альфа, дикого возбуждения, отшибающего мозги, у меня не было. Я видел его. Я дышал им. Я чувствовал его. И он... он был прекрасен, Чан. В этой своей горячке — он был раним, нежен, открыт и … прекрасен. Поэтому я влюбился в него. Минхо остановился, переводя дыхание. Только тут он почувствовал, как дрожит рядом рука альфы. Он положил свою руку на его и услышал глухой рык: — Убери… Иначе я за себя не отвечаю… — Что, ударить меня хочешь? — печально спросил он. — Идиот… Я трахнуть тебя хочу. Так, что одно твоё неверное движение — и тебе пиздец. Минхо с диким изумлением повернул голову и широко раскрытыми глазами посмотрел на Чана. Глаза альфы были прикрыты, ноздри хищно трепетали, он прикусил губу так, что на ней показалась кровь. — Что было дальше? — глухим, глубоким голосом спросил Чан, не открывая глаз. — Значит, Чан-и, — негромко и напевно заговорил Минхо, — я тебе тут душу открываю, каюсь в том, какая я похотливая сволочь, а ты… воспринимаешь это как порнороман? И кто из нас похотливая скотина? Альфа коротко хмыкнул: — Как ты рассказываешь, так я и воспринимаю. Я никогда не говорил, что я не похотливая скотина. Но не заставляй меня тебе это доказывать делом. Кончай с порнографией. И давай... дальше! — Ты ещё подрочи себе… Чан резко открыл глаза и так хищно и зло взглянул на Минхо, что тот невольно отпрянул: — А может, мне заставить тебя мне подрочить, м? — Эй, всё, всё, — примирительно пробурчал Минхо, — я понял… Ладно. Чёрт. Весь настрой сбил, извращенец. — Это я-то? — Всё, всё. Дальше. Мы начали встречаться. Наплевав на слухи, на шёпот за спиной, на осуждающие взгляды. Нам было похер. Я ухаживал за ним. Мне было стыдно, что я так начал эти… ммм… отношения. Я готов был на всё, чтобы он меня простил, но он... не сердился, знаешь? Он сказал, что запал на меня давно, вот прямо тогда, когда помогал мне морду в порядок привести в туалете и смыть с волос твою колу — вот тогда и запал. "Чего тогда так долго ломался?" — спросил я. — "Так ведь это я запал, а ты-то нет. Ты просто хочешь меня. Как все. Это другое, Минхо. А любишь ты Джисона", — вот так он мне ответил. Я спросил, чего тогда он мне дал? Просто течка? Он засмеялся и сказал, что очень трудно сопротивляться, когда тот, кто тебе нравится, так отсасывает тебе, что ты теряешь сознание от восторга. — Минхо, — предостерегающе зарычал Чан. — Всё, всё... прости. Не знаю, кто нас сдал отцу. Хотя, конечно, мы не особо и скрывались. Я уже не хотел демонстрировать своё непослушание. Чем больше мне нравился Джинни, тем больше я боялся за него. Да, он не представлял опасности для планов отца, но уже тогда… Знаешь… Этот старый извращенец так смотрел на меня… И с такой ненавистью говорил о Джинни. Он потребовал, чтобы я его бросил. Я ответил, чтобы он катился, потому что я не трахаюсь с альфами и договора не нарушаю. Он меня снова избил. И сказал, что Хёнджин повторит судьбу Джисона. Вот тогда первый раз в жизни я наорал на него. Знаешь, это странное ощущение — сидеть у стены с разбитой в кровь физиономией и мутью перед глазами от удара по башке — и орать на того, кто может тебя убить. Я чувствовал, что умираю. Что сейчас он меня просто добьёт. Поэтому мне было уже наплевать. Я сказал, что если он хоть пальцем прикоснётся с Джинни, если он посмеет, то я покончу с собой. И никто меня не остановит. Не знаю, испугался ли он. Не знаю. Но он пошёл другим путём. Он не тронул Джинни. Просто однажды, под первый снежок, знаешь, мне скинули видео, на котором Чхве Сан трахает моего омегу. Со вкусом трахает, с толком, с расстановкой. — Это кто ещё — Чхве Сан? — тревожно спросил Чан. — А это… Ммм… Это мой… жених, Чан. Чхве Сан — мой официальный жених.