Моё упрямое счастье (18+)

— Где Минхо? — В больнице, господин Ли. — Кто посмел?! Как вы посмели отвезти его туда? А если кто-то его там узнает? А если будут вопросы у врачей? — У них и были вопросы, господин Ли. Особенно по поводу кровавых укусов на теле юного омеги. — Если я выясню… — Злобное шипение расползается по комнате ядовитым плющом. — …что ты там что-то лишнее ляпнул, Намджун, я тебя убью собственными руками. — Это всё, что вас беспокоит, господин Ли? Больше ничего не хотите знать? — Заткнись, старик! Не твоё дело! В какой больнице мой сын? — В центральной городской. Вполне официально оформлен как жертва нападения насильников в переулке. — Ну… то-то. Как только придёт в норму, немедленно его сюда. Мне надо с ним срочно поговорить. — А он не скоро придёт в норму. С его-то сотрясением мозга. — Ничего, вылечится. Я навещу его, и он у меня быстро пойдёт на поправку. — Вы понимаете, что, сделав это, вы нанесёте ему ещё большую психологическую травму? Он может вообще не вернуться в норму в этом случае. — Не учи меня, бета! Я сам знаю, что моему сыну полезно, а что вредно. Ему нужно внимание его папочки. И я ему его дам. — Я надеюсь, что когда вы всё-таки придёте в норму после гона, вы ещё раз обдумаете это решение. — Заткнись! Я в состоянии думать всегда! Я не буду с тобой больше это обсуждать! Позови мне этого урода, Сокджина. Позови мне моего секретаря. — Мистер Ким Сокджин уволился по собственному неделю назад. — Кто его отпустил?! Кто позволил ему уйти?! Его надо немедленно найти и притащить мне сюда, у меня к нему есть пара вопросов! — Боюсь, это невозможно. Господин Ким покинул Сеул. Он хотел вам передать лично свои сожаления по поводу случившегося, но решил, что может это сделать через меня. — И что же этот предатель, этот Иуда, эта тварь сказала? — Что он очень сожалеет, что не получилось травмировать вас серьёзнее, господин Ли. Он бы с удовольствием вас грохнул, но это бы — цитирую — «погубило бессмертную душу». Его душу. Иногда так приятно смотреть на то, как у неприятного тебе человека лезут в безудержном и совершенно беспомощном гневе глаза на лоб. Это чертовски вдохновляет. — Он там ещё кое-что сказал, но выразился грубо и фигурально, не уверен, что вы захо… — Вон!!! Вон отсюда!!! — Слушаюсь, господин Ли.

***

Чан смотрит на нежное, бледное, как полотно, лицо Минхо и ласково проводит по его щекам и лбу чуть дрожащей рукой. Он безумно боится сделать омеге больно, но не может удержаться от настойчивой потребности прикасаться к нему. Минхо медленно открывает кажущиеся огромными на осунувшемся лице глаза, его сонные трепещущие ресницы — это искусство. Чан готов смотреть на это часами напролёт. Но он не может. Он ходит на лекции, учится усердно, он пристально наблюдает за своими друзьями, потому что понимает: теперь ему надо защищать и Феликса с Сынмином. Он с болезненным вниманием слушает их разговоры, пытаясь выяснить, не происходит ли в их жизни что-то необычное, тревожное. Но Феликс по-прежнему воинственно мил, а Сынмин всё так же философски–добродушен. За эту неделю ничего нового не происходит, за исключением того, что внезапно увольняется преподаватель экономики на их курсе бета Мин Юнги, который когда-то — кажется, сто лет назад, — и навязал Чану шефство над Минхо. Чану жаль преподавателя: тот был весьма талантливым педагогом и его очень любили студенты. Но что поделаешь. Жизнь — боль, мир — тлен. Каждый вечер он приходит к Минхо и остаётся у него на ночь в палате, никому не доверяя ночью охрану своего хрупкого и такого беззащитного в этой своей больничной пижаме и с трубками капельниц омеги. Намджун сначала ругался, но потом отступил, глядя на упрямо сжатые бледные губы Чана и просящие кошачьи глаза Минхо. Приходил начальник охраны дома Ли Чон Хосок, посмотрел на всё это безобразие, выставил на пост у палаты какого-то амбала–альфу, приказал поставить небольшой стол, чтобы Чан мог заниматься прямо в палате, хмыкнул и ушёл, так и не сказав влюблённым ни слова. — Минхо-я… — шепчет Чан, водя пальцами по губам и скулам омеги. — Тебе пора ужинать, котёнок. — Не хочу, — капризно надувает губы омега. — Это гадость. Принеси мне чипсов и мягкого сыра — тогда я поужинаю! — Нет, моему котёнку этого нельзя, ему можно вкуснейшую манную кашку с клубничкой и черничкой, которую специально для него приготовил Намджун–ши. — Неть, — вредничает Минхо и сжимает губы, демонстрируя полное и тотальное неповиновение. — Ну же, котёнок, пожалуйста. Тебе надо хорошо кушать, чтобы выздороветь! Ты сделаешь это для своего альфы? — Это бессовестно! — возмущается Минхо. — Ты бы хоть приёмы воздействия для приличия менял! Всегда одно и то же! Чан смеётся, набирает ложку каши и дует на неё, выразительно глядя на Минхо: — Что насчёт минус две задачи по экономике, если ты скушаешь всё и оближешь тарелочку? — Извращенец, — фыркает Минхо, но в глазах появляется искра чёртовщинки и заинтересованность. — Так и скажи, что хочешь, чтобы я что-нибудь облизал… — Фи, Ли Минхо, ты неисправим. Ну-ка, открывай рот. — Минус три задачи. — Нет, две. Будешь сопротивляться, будет минус одна. Ты меня знаешь. Минхо надувается, но рот открывает и ест послушно. — Если бы мне кто-нибудь пару месяцев назад сказал, что я буду есть у тебя с рук, я бы морду тому набил, — говорит он, прожёвывая ягодку черники. — Если бы мне это сказали, я бы тебе помог, — кивает Чан и зачерпывает новую ложку. — Жаль, что никто не сказал, мы могли бы раньше сойтись на почве ненависти к дебилам, — улыбается Минхо. И добавляет удивлённо: — А вкусно! — Вот видишь! А я говорил. Будешь облизывать? — Естественно, — взгляд у Минхо из-под ресниц призывный и провоцирующий. — Ты ведь столько этого ждал. Только держи себя в руках. — Я ничего не обещаю…

***

— Отец, я уже говорил, что не подчинюсь. — Сан, я не хочу с тобой ссориться. Но на кону моя компания! И моё дело, которое, между прочим, и твоими трудами строилось! — Я люблю Хёнджина и буду с ним. — Но он тебя не любит, видимо! — С чего… Что ты говоришь? — Если омега любит, то разрешает ставить метку. Это — клятва! Это — гарантия его верности! — Я и так ему доверяю, отец. И у него, видимо, есть причины отказываться пока от метки! — Но он ещё и отказывается сделать тест на уровень силы! Это тоже по какой-то причине? — А какая к чёрту разница? Я слабый альфа, тут ничего уже не поделаешь! — Но он, если сильный, может сделать искусственное оплодотворение и родить тебе наследника! — Я не буду этого от него требовать! Ты хоть понимаешь, насколько неприлично и грубо просить его об этом?! — А ты! Ты понимаешь, что без этого всё полетит в тартарары! Наша компания, которую наша семья строила поколениями! — Ты знаешь, что у тебя есть выход. — Нет! Теперь я ни за что не свяжусь с этой долбанутой семейкой Ли. Дону совершенно слетел с катушек. Его скоро или грохнут, или посадят за то, что он творит. Он совсем потерял... — Я не о семействе Ли. Потому что Ли Минхо не вариант для нас. Он любит другого и будет с ним, своего ребёнка он не пустит под нож ваших с Ли Дону компаний. — Тогда о чём… Нет. — Да, отец. Да. Я именно о нём. — Не смей мне даже напоминать о нём. Нет! — У тебя нет выбора, отец. Я не предам Хёнджина. Если нужно будет, я откажусь ради него от всего, я пойду за ним куда угодно, я не отпущу его. И сразу — предвосхищая ту гнилую мысль, которая сейчас отразилась у тебя в глазах: если с ним что-то случится — неважно что — я и туда пойду вслед за ним. И ты меня не остановишь. — Я и не думал… — Ты думал, и не раз, я знаю. Я знаю тебя, отец. Ты неплохой человек, я тебя давно за всё простил и дорожу тобой. Но если ты протянешь руки к моему Джинни, я не пожалею ни тебя, ни себя. Ты меня знаешь. Я сделаю, как сказал. Поэтому я прошу… я умоляю тебя, отец. Верни своего законного наследника. Верни Чонхо. И оставь уже нас с Джинни в покое!