В тайне от матери

— Хоть что-то у меня получилось.       Гейзенберг разбирал паука. Треснувший объектив, торчащие провода и погнутые детали — противная девчонка доигралась не только до того, что повредила летательный механизм, но и до того, что сломала объектив. Видимо, техники она никогда не видела .       Отсоединив пропеллер, Карл вскинул руку, приподняв деталь над столом. — Безнадежно. Ты все равно херовое изобретение, — резкое движение руки, пропеллер взмыл в воздух и с грохотом упал в деревянный ящик.       Снизу снова заревел генератор. — Опять, — Гейзенберг ударил кулаком по столу. — Да заткнись ты нахер! Я занят!       Генератор замолчал, а в стороне раздался короткий звон. Гейзенберг быстро встал и пошел в сторону, откуда донесся звук. Он вошел в отдельную комнату, где расположил фотолабораторию. В заполненной красным светом комнате и заставленной реагентами и тазами с проявочной жидкостью на веревке висели три фотокарточки. Все, что смог снять созданный дроид, теперь находилось у него. Но за качество отснятого Гейзенберг почему-то переживал. Он думал, что если девчонка сломала объектив, значит могла и повредить пленку. Он любил проверять содержимое изобретение по несколько раз, дабы убедиться в незначительности поломки. Несмотря на то, извлеченная пленка оказалась целой, он все равно переживал. Ему очень хотелось снова посмотреть на дочерей Альсины. Ему нужна одна из них. — Вот вы и готовы.       Гейзенберг аккуратно отцепил фотокарточки и вынес из комнаты. Разложив на столе полученные фото, он начал вглядываться в лицо каждой из них. На первом фото та самая рыжая безумица, которая выкинула из окна канареек. Гейзенберг поежился при взгляде в ее бешенные глаза. Он брезгливо отложил фотографию в сторону. Даниэла пугала его. — С тобой, ебанутая, дел не имею.       Пригляделся ко второй. Игривое и хищническое лицо Кассандры вызвало отвращение. Он чувствовал в ней конкуренцию. Не могло быть более садистичной женщины по его мнению. — Отпадаешь. Конкурентов не терплю, — он отложил фото и принялся за следующее.       Красивая девушка с задумчивым видом смотрела в камеру. Создавалось впечатление, что она вот-вот готова заплакать. Гейзенберг всматривался в ее фото. Он знал, что дочки Димитреску отнюдь не ангелочки, но именно Бэла казалась на первый взгляд такой невинной и нежной, что ему не хотелось воображать, какая она в момент охоты на очередного мужчину для мяса и крови. Из деталей, которые он запомнил во время слежки, это золотые волосы. Еще до войны и до похищения его Мирандой он всегда интересовался блондинками. Слишком избитые стандарты, с одной стороны. Но почему-то именно Бэла привлекала его.       Он прикрепил ее фото рядом с Димитреску и снова присмотрелся. — Вот, кто мне нужен, — произнес он на выдохе. — Бэла…

***

      Донна Беневиенто рассаживала кукол за столом. Миниатюрные фарфоровые красавицы смотрели на женщину своими стеклянными глазками, что не могло не радовать Донну. Нахождение в обществе любимых кукол успокаивало ее и заставляло не чувствовать себя лишней. Она всегда ассоциировала с одной огромной куклой, только живой. Она чувствовала давление со стороны Миранды, как на объект для изучения, причем она считала себя неудачным экспериментом. Изуродованное лицо, которое тщательно скрыто от посторонних глаз, угнетало ее, лишь она подходила к зеркалу. Как бы ее любимая кукла Энджи не утешала, Донна была несчастна вдвойне. Остаться без семьи, стать подопытным кроликом, потерять дочь. Не о такой жизни мечтала бедная Донна Беневиенто.       Рассадив кукол и расставив чашки на скатерть, Донна поспешила снять кипящий чайник с плиты и залить заварку кипятком. Внезапно к одному из шкафов подлетела Энджи и начала суматошно махать руками. — А где конфеты? Где они, Донна? Я хочу что-нибудь сладенькое! — Потерпи. Сладкое только к чаю, — тихо произнесла кукольница. — Я хочу сейчас! Донна, ну пожа-а-алуйста, — канючила, подобно ребенку, Энджи. — Сейчас я налью нашим друзьям по кружечке и принесу твои любимые леденцы.       Беневиенто взяла заварочник в руки и вышла в гостинную. За ней машинально вылетела Энджи. Каково было удивление двоих, когда застали в гостинной незваного гостя, вокруг которого летали куколки Донны. — Да отцепись ты от меня, фарфоровая херня! — Гаркнул Гейзенберг, отмахиваясь от малюток. Куклы не слушали его и продолжали окружать его. Резко они застыли, а вплотную к лицу Карла подлетела Энджи. — Тебя сюда не звали, грубиян! — Запищала она. — Какого черта ты пришел сюда без приглашения? — Я стучал, звонил, а потом подергал ручку. Смотрю — открыто. Вот и зашел сюда. Донна, убери свою накрахмаленную хуйню от меня. — Энджи, — подала голос Донна. Кукла-невеста послушно развернулась и подлетела к своей хозяйке. — Спасибо. Я редко, когда это говорю, но извини за беспокойство. — Какими судьбами, господин Гейзенберг? — Также тихо спросила Беневиенто, разливая чай по чашкам. — Будешь? Только что заварила.       Карл резко сел на стул, повернувшись полубоком и закинув ногу на ногу. — А есть погорячее? скажем, коньяк или типа того? — А мы такое не пьем, — пропищала Энджи. — Тогда ничего не буду.       Гейзенберг огляделся. Пыльный и полумрачный особняк Беневиенто всегда казался ему жутким местом. Казалось, что в его комнаты почти никогда не проникает солнце. В сравнение с фабрикой, он казался маленьким, но именно из-за этой душной и сдавленной атмосферы, хранящей в себе горе и боль, он и слыл одним из жутких мест в Деревне. Но самой главной чертой неимоверного ужаса были куклы, которые так и сверлили своими стеклянными глазами душу. Нельзя сказать, что Гейзенберг трусил, но даже он иногда пасовал перед жутковатыми куклами Донны. — Донна, а теперь-то можно достать конфеты? — Снова запищала Энджи. Та только согласно кивнула головой. Радостная кукла рванула в кухню и вылетела уже с небольшой миской фруктовых леденцов. Ее кукольные ручки дрожали от тяжести вазочки, из-за чего хозяйке дома пришлось быстро перехватить конфеты. Поставив вазу, она уселась напротив Гейзенберга. К ней на колени приземлилась Энджи.       Несколько минут Гейзенберг молчали, глядя друг на друга. — Так зачем ты пришел? — нарушила тишину Энджи. — Что за недоверие, Донна? — Гейзенберг развел руками. — Ты бы ко мне просто так не пришел. Ты что-то задумал? Да? Бездушная ты машина, — не унималась кукла. — Донна, не нервничай, — Карл подался вперед и заговорил в пол-голоса. — Я хочу очаровать одну девчонку, — он приспустил очки и заговорчески подмигнул. — Ого. На тебя это не похоже. В деревне подцепил кого-то что ли? — Хихикнула Энджи. — Если бы. Ты же видела, что произошло на совете? Эта гигантская сука подговорила Миранду отстранить меня. — Сам виноват! Мог бы обойтись и без грубостей. — Попридержи свою фарфоровую голову…или из чего там она у тебя сделана. Я не думаю, что из оборотней хреновые охранники, только и сего. Но давай не об этом. Короче, я хочу…немного подгадить Альсине. — Это предсказуемо. За свое отстранение, насколько я понимаю, — Энджи потянулась за конфетой. — Догадливая куколка. — Но зачем? Об этом же может узнать Миранда, и тогда… — Что тогда? Миранде на нас плевать, а вот Альсина получит сполна за мое унижение, — от накатывающей ярости он даже ударил кулаком по столу. — А ну-ка, мужлан! Соблюдай этикет в моем доме! — Завизжала Энджи, но Донна одернула ее. — Ладно. Короче, мне нужна будет твоя помощь. — С чего ты взял, что я тебе помогу? Ты же сам отнюдь не паинька. — А с того, что я могу отмстить как и за тебя, так и за себя. Тебе же тоже не нравится, что Альсина мнит себя любимицей Миранды? Я же знаю, что нет.       Воцарилось молчание. Донна опустила голову к Энджи и что-то ей прошептала на ухо. — Чего ты хочешь этим добиться? — Снова подала голос Энджи. — Показать то, какая она на самом деле жалкая. Мне не хочется убивать ее, я просто хочу показать, что этот внешний лоск скрывает огромные кучи дерьма. Ты со мной?       Донна и Энджи переглянулись. Это выглядело заманчиво, хотя какая-то нотка недоверия все равно проскакивала. — Хорошо. Так что тебе нужно? И причем тут девушка? — Глянь, кто тут у меня.       Гейзенберг достал из нагрудного кармана фотокарточку и протянул Беневиенто. — Ну-ка, кто там? — Энджи выхватила из рук Донны фото. — Так это же Бэла Димитреску. Когда ж ты успел ее увидеть? И главное где? — А тебя это уже не касается, — он забрал фото и закурил. — Почему именно сейчас и в моем доме! — Возмутилась кукла. — Ну как тут не закурить от такой телки, — хмыкнул Карл, выпустив дым. — И как ты панируешь действовать? — Ясен хер, что не похищать из замка. Я хочу, как бы это сказать, произвести впечатление. Это тебе не шлюшка из деревни, чтобы так просто взять и утащить ее на фабрику. Это же почти принцеска, может там всякую романтическую хуйню читать, смотреть. — А я причем? — Может, ты что-то понимаешь в этих женских штучках? — А если госпожа Димитреску об этом узнает? — Вот именно, что она и не должна это знать. Так что ты мне предлагаешь?       Донна и Энджи призадумались. — Можно отправить письмо, — наконец-то выдала Энджи. — Как ты себе это представляешь? — Если ты говоришь про женские штучки, то они очень любят тайных поклонников. Это романтично. — Ясно. То есть, их не волнует, что им будет строчить какой-то неизвестный хуй, который пишет…а о чем там, обычно пишут? — Ну как о чем? О том, какая она красивая, какая умная и прекрасная. Иногда клянутся в любви. — Фу. А можно без этого? — Никак. Если ты отыгрываешь роль «тайного поклонника», то, будь добр, вживайся, — Энджи противно засмеялась.       Гейзенберг фыркнул и выпустил дым. — Ладно. Научишь писать эту хуйню?       Энджи кивнула в ответ.

***

— Это опять не то!       Снова раздался звук скомканной бумаги. Из темного угла, где сидела Донна полетел новый смятый клочок бумаги. Карл, сидевший за письменным столом, крепко сжал в руке чернильную ручку. — Как?! Чем тебе этот вариант не понравился? — Сравнивать ее грудь с паровыми котлами — это уже перебор.       Энджи маячила вокруг Карла. — Ну вот чем тебе не угодило это письмо? — Оно слишком сухое и бессмысленное. Неужели ты никогда не писал любовных писем, Карл? — Где бы я их тебе писал, если я толком с девушками не общался? Сельские бабы, которые могли забрести на фабрику — это не то.       Энджи зависла в воздухе и опустила корпус. Видимо, задумалась. — Съебись. Сейчас вариант лучше накатаю.       Только он взял лист и готовился написать очередное письмо, как кукла выхватила у Гейзенберга ручку. Из тьмы вышагнула Донна, которая взяла ручку у Энджи. — Ты издеваешься, куколка? — Если сам не можешь, то придется показать мне, — пискнула Энджи. — Попрошу встать из-за стола.       Гейзенберг развел руками и встал из-за стола, его место заняла Донна. Заполнив ручку чернилами, она начала аккуратно выводить на бумаге буквы.       Она всегда писала аккуратно. Старательно выводила каждую буковку, каждый завиток, как учила ее мама. Усердные тренировки по чистописанию сделали ее почерк потрясающим. Но был один единственный минус. Писала она всегда долго. Если нужно сэкономить время, то с этим к Донне обращаться точно не стоило.       Пока донна выводила буквы на бумаге, Карл скучающе ходил по комнате и пинал комки бумаги. Что не понравилось Донне из написанного? Каждый раз, когда он отдавал письмо, он слышал упреки либо в вульгарности, либо в скудности словарного запаса. На самом Карл был остер на язык и читал он много. Правда, предпочитал литературу по механике и роботостроению. Это и усложняло задачу. Он считал критику Донны беспочвенной, так как слащаво говорить он не умел. Ему нужен конечный факт и четкость мыслей и действий.       Донна отложила ручку и протянула письмо Карлу. — Читай, — гаркнула Энджи. Гейзенберг небрежно выхватил письмо и пробежался глазами по строкам. — Нихера себе. Слащавая хуйня. Розочки-цветочки, няшки-вкусняшки. Как ты думаешь, древняя ведьма может в это поверить? — Попробуй так. Я не стала писать именно за тебя, а решила показать пример, как лучше. Стоит попробовать. — Ладно, — Карл сжал кулаки. — Спасибо за три часа, которые мы с тобой писали один гребаный лист. — Обращайся, — кивнула головой Энджи.       Свернув письмо и положив его в нагрудный карман, Гейзенберг покинул особняк Беневиенто. Вернувшись на фабрику, он снова занял свое место за проектировочным столом. Развернув и перечитав письмо, он закурил и проворчал: — Хуйня слащавая. Сделаю лучше.       Достав лист и вооружившись карандашом, Карл быстро начал писать то, что пришло ему на ум. Сладкие речи не трогали его, и о Бэле он думал также. «Сделаю по-своему, если образец мне не нравится», — подумал Гейзенберг, подписав внизу на листе "Eins".