неподвижные звёзды

      Джисон работает в церкви. Подметает, готовит булочки, протирает от пыли картины, чистит подсвечники от застывшего воска. Работа не из лёгких, но этого мальчика обещали однажды перевести в подготовительный отряд к Минхо; под ответственность старшего.       Минхо редко посещает церковь: не считает это место подходящим для кого-то, от кого веет запахом крови. Однако сидя рядом с Джисоном отмолить грехи так и хочется. Ощущение, которое он испытал при первой встрече с младшим — никуда не делось. Хан по-прежнему выглядит и, по мнению Ли, является Ангелом. Его Хранителем.       — Что я могу для тебя сделать? — монотонно спрашивает Джисон, садясь на лавочку в подвале. Здесь только настойки, тусклый оранжеватый свет и запах сырости, только отчего-то всё ощущается очень по-домашнему. Минхо это мнение разделяет, поэтому садится рядом с уставшим Джисоном рядом.       «Лавочка»-то, вообще-то — это просто низкая полка для варенья, но сейчас это никого не волнует.       — Что значит «сделать для меня»? — недоумивает Минхо, хмуря и без того густые брови.       — Я сделаю всё, что ты захочешь, потому что ты постоянно помогаешь мне, а я не хочу оставаться в долгу.       — Так плохо оставаться в долгу у кого-то вроде меня? — по-глупому шутит Ли, но при виде расстроенного Хана снова берёт себя в руки. Поворачивается на этот раз к нему всем телом.       Хан смотрит с секунду, и Хо замечает, как младший переводит взгляд на губы.       — Что такое? По мне видно, что я съел всё клубничное варенье?       Улыбка появляется и на прежде спокойном (если описывать в красках — пастельно-розовом) лике Сона. МинХо знал, что так будет — предчувствовал.       Джисон по-детски выставляет руки перед собой, чтобы балансировать на тонкой дощечке (лавочке), и тянется к губам Ли. У смелого, отважного и непобедимого Минхо при виде хрупкого, нежного Джисона начинается тахикардия. Хана стукни (не надо!), и он рассыплется; по дороге по частям не соберешь. И от этого осознания почему-то так щемит в сердце. Это инстинкт или что-то выше? Это просто животное желание (как то, что бывает у титанов), или что-то нечто больше?       И в голове крутятся такие важные слова, но с языка так и не срываются. Спугнёт. А так не хочет именно этого…       Минхо хотелось бы этого поцелуя. Минхо хотелось бы Джисона, во всех смыслах.       Но себе он прекрасно отдаёт отчёт: ответ «нет», даже если внутри него по отношению к младшему существует такой сильный животной инстинкт — он не побеждает. В Ли желание защитить и уберечь это хрупкое светлое создание гораздо сильнее, чем всё низменное. Хоть разбейся в лепёшку — а обидеть Сона просто нельзя.       Он вытягивает ладонь, едва ли касаясь груди блондина. И Джисон останавливается, так и не дотянувшись до Минхо.       — Мне ничего от тебя не нужно, Джисон, — честно говорит Ли. — Мне важно только то, чего хочешь ты сам.       — Я хочу тебя, — стыдливо опускает Сон глаза в пол, делая акцент не на втором, а на последнем слове.       Минхо хватает за ладонь своими крупными — обеими. Будто пытается привести в чувства:       — Не дай случиться непоправимому, прошу тебя, — Ли сглатывает, лишний раз вспоминая, где они находятся. — Если ты хочешь так отблагодарить меня и только — забудь об этом; мне будет достаточно и просто твоей улыбки.       — Минхо-хён, — Хан перехватывает, на этот раз сам сжимая шершавую кожу в шрамах, на руках старшего. — Пожалуйста…       В животе разливается жар. Низ стягивает, постепенно выбивая последние стопорящиеся механизмы. Стерпеть это становится всё тяжелее, поэтому Ли не остаётся ничего, как поскорее отсюда уйти. Однако, вот так глядя в глаза Сона, кажется, что уже… Поздно. Послушать последнее, что он скажет — и сбежать, чтобы уберечь становится слишком поздно.       — Если я оказался не прав, думая, что ты чувствуешь то же самое, — Хан смаргивает проступающий к уголкам глаз блеск от слёз. Но в полутьме его космически сияющие глаза становятся лишь ярче, — что и я… Прости, мне очень стыдно. Но если я, — младший сжимает руку Минхо сильнее, полный надежды, — если ты… Чувствуешь ко мне… Хотя бы немного то же…       — Я не смогу остановиться, если начну это с тобой… Понимаешь?       — Понимаю.       Невыносимо смотреть на то, как Джисон плачет. Здесь всё по собственной воле. В омуте же Минхо тонуть, не кому-то другому. И Ли просто получает от своей Вселенной разрешение — нырнуть в чужую с головой, с пятками; всем своим естеством под воду; под толстый слой льда; в кипящую лаву; под адский дождь и вместе с ним в благословлённый оазис. Губами к губам Джисона, даже если уже давно утонул в этом болоте, показавшимся раем — привязанный ногами ко дну.       Ли робко укладывает ладонь на щеку Джисона. Гладит скулу пальцем прежде, чем коснуться губ медленно, почти не двигаясь. Но внутри обоих сталкиваются кометы: чтобы разрушить этот мир, создав полностью новый.       Минхо отводит младшего в свой скромный дом, который получил от государства за хорошую службу. По дороге без конца держит того за руку, и почти что переносит через глубокие лужи и ямы. Ли с ним как с самым ценным, что вообще имел, имеет и будет иметь в жизни. А потому переживает безумно.       Когда хрупкие лопатки Джисона касаются белой постели, а Ли нависает над ним, осторожно поддерживая, по привычке поправляет его вьющиеся волосы… Оба наконец-то понимают: вот так появляются Млечные пути — дорожками поцелуев на чужой коже. Сбитым дыханием на бледных, полупрозрачных ключицах, шее, щеках. А затем отпечатываются на небосводе.       Минхо так нежен, что Джисону и правда нечего бояться.       — Если тебе будет больно, пожалуйста, не молчи…— Ли на секунду отстраняется, чтобы суметь заглянуть в глаза младшего и прочитать в них всё, что нужно.       — Хорошо, — послушно кивает Сон, но Ли всё равно не по себе, поэтому он подкрепляет услышанное:       — Больше всего на свете я не хочу ранить тебя. Ты же знаешь об этом?       — Знаю, — вторит Сон, поднимает на локтях сам, чтобы дотянуться до губ мешкающего Минхо. А затем, обвив шею тонкими костяшками с выступающими венами, затягивает в объятья. Спина снова касается простыней, но поцелуй становится глубже и настойчивее.       Ли раздевает младшего с трепетом, не спеша проводит пальцами по позвоночнику; так, чтобы пошло стадо мурашек. Прохладные пальцы на затылке, осторожно пробирающиеся в густые волосы, и язык, что выводит круги и линии на чувствительных розоватых сосках. Джисон выгибает поясницу, едва ли слышно выдыхая — роняет стон.       У Минхо, должно быть, срывает тормоза, пусть они и так были несколько в поношенном виде рядом с младшим. Тонкие, длинные пальцы, больше похожие на спицы — это пальцы Хана. И они укладывается на рёбра старшего, легонько сжимая и оттягивая кожу каждый раз, когда Ли заходит за грань — лучше и приятнее, чем вообще можно себе представить.       Ноги Сона тонкие. Он с доверием разводит их, лёжа снизу, и обвивает талию хёна. Стыдится признать, что весь дрожит под Минхо. Старшему же самому страшно сделать следующий шаг, но младший продолжает кивать, что всё в порядке, в глубине души удивляясь тому, насколько для Ли важно сделать всё правильно. Сердце трогает с неимоверной лёгкостью, но вместе с тем — амплитудой. Джисон ласкает его шею, пальцами едва касается смуглой кожи, но с удивительной точностью попадает в чувствительные места. Голос Ли в такой обстановке менее чёрствый, а когда он, не отставая от младшего, пропускает стон сам… У Джисона сводит лёгкие. Сводит теплом.       Это ли — тот самый капитан отряда, о котором ходили разговоры как о главном бабнике стены «Роза», в пределах которой они сейчас находятся? Оказывается, сильные чувства могут изменить… Ли отстраняется от губ младшего, пока растягивает его. Но Хан трудно переживает те крохотные секунды, что проводит пусть и на таком маленьком расстоянии.       Минхо входит в Джисона медленно, следя за каждой пусть даже малейшей реакцией на его лице. Целует в лоб, ласкает, а когда доходит до упора, легонько сжимает пунцовыми губами нежную кожу на шее. Хан дрожит, но скорее от удовольствия: потому что может снова обнять старшего. Младший стонет в очередной поцелуй, благодаря саму судьбу. Они с Минхо вместе, вот так, в унисон — медленно. Нежно.       Минхо герой по своей сути. Он искренне хочет спасти мир, пожертвовав всем, что только понадобится. Даже собственной жизнью.       Голос ДжиСона отдаётся в солнечном сплетении эхом, звучанием, которое никогда не будет забыто.       Но вот только так странно получается, что понятие слова «Мир» начинает медленно видоизменяться. Да, он и его спасение всё ещё остаются главной целью жизни Капитана, вот только постепенно начинают превращаться в кое-что очень чёткое, осязаемое.       Сон цепляется руками буквально, но Минхо уверен — вся его сущность уже пропитана им. Эти длинные пальцы цепляются за плечи, боясь оставить следы, причинить боль. Но эти следы уже давно истоптали всё сердце целиком — вдоль и поперёк; они никогда не исчезнут. Эти длинные пальцы давно переломали все кости; чтобы на месте сломанного расцвела зеленеющая весна.       Волна удовольствия накрывает почти одномоментно, но сегодня они получили нечто большее. Руки Джисона крупно трусит, как в шторм, и всё равно то беспокойство, что ещё чудом осталось живо в глубине души — глушит Минхо. То, как грудь Сона вздымается и касается его, разгорячённой. То, как их голоса становятся одним целым, а зрительным контакт превращается в последнюю ступень перед тем, как попасть в открытый океан.

Душа Минхо тихо плачет, слишком запоздало понимая, что следовало коснуться к позвоночнику Джисона раньше — и понять, что он отличается от человеческого.

      «Мир» меняет наименование. Именно на его имя.