Останься

             Воздух дрожит, каменный потолок покрывается трещинами. Прижать к себе, не отпускать, заслонить. Грохот над головой оглушает. Острая боль, хриплый выдох и огромные зелёные глаза напротив. А потом — пустота.       Какаши судорожно вздохнул и открыл глаза. Тихо, светло, пахнет лекарствами. Выжили. Осторожно пошевелил пальцами, сначала на руках, потом на ногах. Вроде бы всё цело, только тупая, тянущая боль гуляет по телу. Попытался приподняться на локтях, но не смог — слишком мало сил. Сколько провёл без сознания? А главное — что с Сакурой? Сердце сжалось, но тут же застучало в ускоренном ритме. Когда увидел её.       Сакура остановилась в дверях, не решаясь войти. В глазах сразу всё: страх, боль, облегчение и радость. А ещё — неловкость. Огромная, она первой влетела в палату, заполнила её снизу доверху, выкачала воздух. Сакура сделала шаг, снова замерла, пальцы нервно прошлись по краю безрукавки, затеребили пуговицу. Какаши проследил за ними взглядом, горько скривил губы — под маской не видно. Посмотрел на неё, надеясь, что в глазах отразится только улыбка. Остальное пусть живёт с ним, в глубине души, там, куда никому нет доступа. Кивнул еле заметно — в прошлом. Забудем. Несмело улыбнувшись, Сакура выдохнула, открыла рот, чтобы заговорить. Сказать то важное, что горело внутри, жгло все три дня, что он не приходил в себя. Сказать, что не могла представить, что с ней будет, если не очнётся. Сказать, что не жила в эти дни — существовала, и только сейчас пустота в ней исчезла, наполнилась им.       — Какаши-сенсей! — Наруто обогнул Сакуру, подлетел к кровати, освещая всё вокруг лучезарной улыбкой. — Наконец-то! Ну и напугали вы нас!       — Напугал? — голос звучал хрипло, приглушённо. Какаши с трудом отвёл взгляд от Сакуры, посмотрел на довольного Наруто.       — Мы вас когда откопали, думали всё. Сакуре-то меньше досталось, скала на вас грохнулась. — Наруто вдруг замолчал и виновато опустил глаза. — Простите, что так долго шли.       — Главное, что пришли, — на этот раз Какаши улыбнулся искренне. На Сакуру один взгляд, короткий. Скажи хоть что-то, не молчи! Она будто услышала, проговорила, комком в горле подавившись:       — Спасибо вам… Сенсей. За всё спасибо.       Он усмехнулся, мягко ответил:       — Всё в порядке, Сакура. Теперь всё позади.       Позади десять дней плена. Пытки, боль, страх за её жизнь. Щемящая нежность и обжигающая близость.       Он отпускал её. Сакура смотрела и не верила, до последнего надеялась, что всё будет иначе. Не стало. Пустота внутри моментально разрослась, заполнила собой каждую клеточку. Вот он, живой, почти здоровый, рядом, но так далеко, как не был никогда. И по-прежнему уже не будет. Прикусив щёку, чтобы прямо здесь не расплакаться, Сакура кивнула. Губы дрогнули, так и не сложившись в улыбку. Коротко попрощавшись, она вылетела из палаты. Прочь, по коридору, не обращая внимания на удивлённые взгляды, не замечая, что бежит, бежит и плачет, задыхаясь от пустоты.       Только оказавшись в лесу, она остановилась. Горько, громко всхлипнула, рухнула на колени и разрыдалась, обхватив себя руками. Дура! Какая же она дура! Когда увидела его, надо было сразу подбежать, обнять, целовать безостановочно, не думая. Не давая опомниться. Не давая от неё отказаться.       — Ты будешь жалеть. — В его голосе нежность мешается с горечью.       — Не буду. — Она пытается вложить в свой ответ как можно больше уверенности. Хотя ей страшно. Так страшно, что сводит живот. Хорошо, что в темноте не видно, как полыхают щёки и шея. — Мы можем не выйти отсюда. Никогда. Не решайте за меня, прошу. Или… — голос всё же начинает дрожать, дрожь передаётся по нервным окончаниям, охватывает с головы до ног. Она договаривает шепотом: — Вы не хотите меня?..       Какаши шумно выдыхает, отвечает горько:       — Глупая девочка.       Сакура вздрагивает, когда он касается её щеки. Мягко, одними подушечками пальцев. Они шершавые, солоноватые на вкус — она хватает их губами. Он тут же одёргивает руку, но Сакура не успевает возразить — на смену пальцам приходят губы. Нежные, сладкие, изучающие. Он целует её так неспешно, будто у них за спиной вечность. Ещё, и ещё, и ещё, и Сакура захлёбывается воздухом, хватает его, вслепую тянется навстречу. Его щёки колючие, ещё одно напоминание — прошло несколько дней. Поцелуй становится глубже, их языки находят друг друга, касаются сначала робко, чтобы тут же сплестись. И воздух заканчивается окончательно.       Его руки по её телу — кажется, везде и сразу. Под спиной сваленная в кучу одежда, дыхание шумное, слишком тяжёлое, слишком прерывистое. Сакура гладит его обнажённые плечи, спускается ниже, к груди, цепляет острый сосок. Он не двигается, застывает, позволяя изучать, только тянет воздух сквозь зубы, когда её ладошка путается в жёстких волосах на лобке.       — Поцелуйте меня, — шепчет чуть слышно, и он тут же откликается. Целует жадно, лишая воздуха, выпивает досуха, а она — бездонный колодец, пей — не напьёшься. Голова кружится, кожа пылает и плавится под его руками. Его пальцы у неё между ног, чувства в темноте обострены до предела, кажется — тронь, и будет взрыв. Но взрыва не происходит, когда они находят клитор, поглаживают, слегка надавливают, спускаются ниже. Сакура давится воздухом, непроизвольно сжимает ладонь на его плече. Какаши обнимает её, просовывая руку под спину, и она выгибается навстречу, подставляя грудь под град коротких, обжигающих поцелуев.       Между ног пожар — разгорелся медленно, но сейчас полыхает, заставляя подаваться навстречу его пальцам. Его дыхание отдаётся вибрацией у неё в груди, прямо в её ладонь бьётся его сердце. Она кусает губы, сдерживая стоны, шарит по широкой спине, надавливает на поясницу. Беззвучно молит продолжать. Чувствует, как его член осторожно упирается в неё. Как медленно скользит дальше, наполняя до предела, растягивая до отказа. Он запечатывает поцелуем короткий вскрик, начинает двигаться, плавно раскачиваясь. Дрожит — она чувствует эту дрожь. И дышит, как же сладко он дышит! За одно это дыхание, за возможность чувствовать на себе тяжесть его тела она готова вытерпеть тянущую боль снова и снова. Сама подаётся вперёд, двигает бёдрами навстречу, вызывая тихие, на грани слышимости, стоны. Сакура жмурится ярко, до красноты под веками, пытаясь представить, как он сейчас выглядит. По позвоночнику будто током — расползается лава. Она трётся грудью о его грудь, коротко всхлипывает, когда он ускоряется. Толчки резкие, почти грубые, его рука сжимает её спину, вторая — у лица, она чувствует жар его кожи. Какаши впивается поцелуем в её шею, глушит собственный стон, но Сакура чувствует его. Обвивает ногами, не давая пошевелиться. Целует лоб, веки, скулы, пытаясь губами нарисовать его лицо. Впечатывая образ в сознание.       — Ты будешь жалеть. — Так он сказал тогда. Но ведь… Она не жалела! А он, видимо, да. И от осознания этого простого факта слёзы безостановочно текли по лицу. Сакура сжалась в комочек, уткнулась в колени, судорожно всхлипывая. Пройдёт. Всё пройдёт. Надо только подождать. Она столько вытерпела, столько пережила, и это тоже переживёт.                     — Ты изменился. — Цунаде встала рядом, почти касаясь плечом его плеча. Какаши вздрогнул, вынырнув из мыслей, скосил глаза на Пятую. Он пролежал в больнице неделю, и за эти семь дней Сакура ни разу не пришла навестить одна. Молчала, прятала покрасневшие глаза, говорила что-то о работе. И с каждой встречей пропасть между ними усиливалась, становилась глубже. Ещё немного — и не перепрыгнешь, свалишься. Ей было неловко рядом с ним, Какаши прекрасно это чувствовал. И понимал. Прошлое стоит оставить в прошлом, как бы больно от этого ни было.       — Правда? — Он усмехнулся. — Не думаю.       — Вижу, — скривилась Цунаде. — Совсем разучился думать.       Брови Какаши удивлённо приподнялись, он заинтересованно склонил голову набок, ожидая продолжения.       — Присмотрелся бы к Сакуре, как вас освободили она места себе не находит.       — Почему я должен присматриваться? — спокойно спросил он. — У неё достаточно друзей, есть кому выговориться.       — А ещё говоришь, не изменился. — Цунаде хмыкнула и отвернулась, сделав вид, что очень заинтересовалась именем на ближайшем надгробии. — Кстати, как там твои книжки? За всё это время ни разу не видела, чтобы ты читал.       — Я знаю их наизусть, надоело.       — Даже так? — Какаши мысленно застонал — теперь не отстанет. Но Цунаде вдруг положила руку на его плечо и слабо пожала. Спросила серьёзно, заглядывая в глаза: — Что с вами там произошло?       Какаши не нашёлся с ответом. Просто молчал и смотрел, а потом отвёл взгляд, пожал плечами. Он бы и сам хотел понять, что с ними произошло и как теперь жить дальше.       — Если захочешь поговорить, я всегда готова выслушать, — сказала Пятая и ушла так же неслышно, как появилась.       Если бы всё было так просто. Если бы слова, произнесённые вслух, принесли облегчение, избавили от боли... Он чувствовал себя пустым без неё. Привык? За несколько дней, проведённых в одной камере? Но ведь прежде были годы, почему именно сейчас при виде её розовой макушки приходится сжимать руку в кулак, чтобы ненароком не коснуться, не взъерошить привычным жестом? Её волосы мягкие, это Какаши знал всегда. Но теперь зная, как они скользят между пальцев, как удобно наматываются на кулак, как пахнут... У Сакуры свой, особый аромат, что-то розовое, цветочное. И теперь он безошибочно чувствовал её, даже если она далеко. Кажется, деревня вся пропиталась её запахом, иногда Какаши казалось, что он задыхается. Задыхается в ней.       Он задыхается, когда его вталкивают в камеру. Кашляет кровью, сплёвывая на пол, хрипит, придерживая рёбра. Били недолго, но умело, чтобы не сломать кости, но нанести больше урона внутренностям. Железный браслет с печатью на ноге высасывает чакру, не даёт ей восстановиться. Снять силой невозможно — им наглядно показали, как взрывается манекен, если разомкнуть оковы неправильно. Бессмысленно погибать не хочется. Особенно сейчас.       Сакура оказывается рядом мгновенно, едва за ним закрываются двери. Её запах, розовый, нежный, заполняет лёгкие. Хочется вдохнуть полной грудью и никогда его не выпускать из себя. Смешать с кровью. Какаши вздыхает и тут же шипит — кажется, одно из рёбер всё-таки треснуло.       — Плохо?       В этой темноте они научились различать миллион интонаций друг друга. Как много бы он сейчас отдал за возможность увидеть её глаза.       — Жить буду, — усмехается. Осторожно сползает по стенке, вытягивает ноги. То, что произошло между ними две ночи назад, до сих пор пугает. Слишком много вызывало эмоций. Слишком много привело с собой страха. За неё. Сакура осторожно пристраивается под его боком, мягко водит ладонью по груди, животу, пытаясь понять, оценить повреждения. Какаши перехватывает её ладонь, тянет к губам, шепчет:       — Всё в порядке.       Она тихонько всхлипывает в темноте, утыкается носом в его шею. Дышит прерывисто, ресницы мокрые. Опять плакала. Из-за него или из-за того, что делали с ней? Беспокойство пронзает молнией, безотчётный страх срывает сердце в бег.       — Я тоже в порядке, — она безошибочно чувствует его эмоции. Или он перестал их контролировать? Пальцы мягко стягивают маску, губы осторожно чертят линию челюсти. Какаши прикрывает глаза — её ласка робкая, неуверенная, но такая желанная. Две ночи, прошедшие после той самой, она доверчиво жалась к нему, наверняка ожидая повторения. Но он лишь сжимал в кольце своих рук, целовал макушку, зарывался носом в волосы. Даже сейчас, спутанные и грязные, они кажутся ему самыми мягкими и нежными на свете. Наверняка они сейчас оба хороши, его щетина скоро будет жестче, чем у кабана. А может, борода отрастёт, прежде чем они выберутся отсюда. С бородой носить маску проблематично, а может, и необходимости не будет… Представив это, Какаши тихонько фыркает. Сакура тут же вскидывает голову, касается его носа своим.       — Раз мы оба в порядке, — шепчет она в его губы, — может…       Сакура не продолжает. Садится на него сверху, кладёт руки на плечи. Он не шевелится, дышит через раз — по-прежнему больно, но теперь к боли примешивается ожидание. И интерес: как далеко она готова сейчас пойти. Сакура осторожно стягивает водолазку, он слышит шорох её одежды. Не может удержаться от вздоха, когда её губы касаются кожи. Кончик языка обводит сосок, ведёт дорожку ко второму. Тёплые ладошки скользят по рёбрам, животу, словно пытаясь передать силу, залечить, убрать боль. Её слёзы горячие, каждой каплей оставляют ядовитый след. Он тянется, чтобы стереть их, ведёт по щеке рукой. Нежно, так нежно, что в груди тянет остро, пронзительно.       Какаши боится за неё. Боится так, что перехватывает дыхание. Она хрупкая. Храбрится, но не может скрыть от него свой страх. Его руки на её талии как обещание, защита, всё, что он сейчас может дать. Под пальцами кожа полыхает, чужой пульс пробивается сквозь подушечки, к сердцу. Её сердцебиение сейчас единственно важное. Рваное дыхание — единственный звук. Грудь в его ладони — единственное, что он чувствует. Он ЕЁ чувствует. Руки против воли к шее, губы против воли к губам. Он задыхается от её запаха, задыхается в ней, пьёт и снова не может напиться.       Сакура дёргает его штаны слишком резко. Пытается стянуть, он привстаёт, помогая. Сейчас нет никого, кроме них. Ни каменного мешка, ни похитителей, никого. Только слабость в ногах, только сладость её губ. Только они двое. Она пытается увлечь его за собой на пол, но он придерживает за бёдра, останавливая.       — Так тебе будет удобнее, — шепчет в губы. И сам дышит через раз, когда она опускается на него. Мучительно медленно. Мучительно сладко.       Стонет, тихо, но отчётливо. Поводит бёдрами, и его пальцы крепче сжимаются на её талии. Так хочется её поторопить, направить. Но он не спешит. Даёт почувствовать, даёт выбрать темп. Сакура дышит в его шею, отчётливо постанывая, и он не понимает, когда начал водить ладонями по спине. Не двигается, но привстаёт навстречу. Снова, снова, и снова. Теряет контроль, сам не замечая. Сцепляет руки на ягодицах, вбивается резко. Никакой нежности, только страсть, огонь, что сжирает одновременно. Как шнур, что тянется к взрывчатке. Тлеет, неотвратимо приближаясь. Взрыв. Какаши дрожит. Сжимает Сакуру так крепко, что не вздохнуть. Выдыхает на ухо:       — Я хотел бы, чтобы это было не так. Не здесь.       Не со мной. Эти слова повисают в воздухе, но Сакура их слышит. Чувствует. Целует в губы, не отвечая. И он смиряется. Это честно.       Это было честно. И он её отпустил. Переболит, перетерпит. Не в первый раз. Просто сейчас больнее, чем всегда. Просто сейчас что-то затронуло сердце глубоко, на грани. Какаши скользнул взглядом по Камню Памяти, и внутрь, в себя. Ту команду он не смог сберечь. Свою команду. И прошлого не изменить. А настоящее болью по натянутым нервам. Сакура, зачем мы допустили это?..       Дни складываются в недели, вчера его избрали Шестым Хокаге. Вчера был праздник, и он радовался. Он должен был радоваться. Не получилось. Взгляд скользил по одной фигуре, снова и снова. По волосам, которые хочется пропустить сквозь пальцы. По талии, которую хотелось сжать в руках. Сделать её своей. Снова. Какаши смотрел бесстрастно (так ему казалось), пока ехидная Цунаде не шепнула на ухо:       — Так что, Какаши-сан, не хочешь обсудить ваш с Сакурой плен?       Он едва удержался, чтобы не вздрогнуть. Он попытался улыбнуться — глазами это получается легко, практика. Он пожал плечами и небрежно спросил:       — Что-то не так, Цунаде-сама?       А сердце уже пробило дыру в грудной клетке. Потому что он до сих пор не думал, как будет тяжело. Прошло два месяца, а они ни разу не остались наедине. И он сам порой потворствовал в этом. Давал команду АНБУ не пускать. Постыдно сбегал, когда она оказывалась слишком близко. Ему было больно рядом с ней. Как будто кости ломаются с тихим, неслышным хрустом, снова и снова. Какаши научился терпеть боль, любую. Только до сих пор не смог научиться терпеть Сакуру рядом.       Она застала врасплох, когда он ступил в темноту. Лепестки отцветающей сакуры в её волосах так и манили убрать их. Сдержался. Сакура поймала за запястье, видно, что сама смутилась своей дерзости.       — Какаши-сенсей, — пролепетала тихо, — нам надо поговорить.       Какаши замер. Даже сердце пропустило три удара, прежде чем забиться снова. Поворот головы, и он воткнулся в её взгляд. Яркая, невозможно яркая зелень. Опаска, решимость и капля надежды. На что ты опять надеешься, Сакура?       — Я беременна.       Он забыл как дышать. Совсем. Даже мысли о том, кто отец, не мелькнуло. Только пустота. И он падал в неё. Падал, падал, с такой скоростью, что голова кружилась.       — Значит, мы должны пожениться, — медленно произнёс он. Или не он, а кто-то другой. А сам Какаши со стороны наблюдал за тем, как расширяются глаза Сакуры, а губы пытаются сложиться в подобие улыбки.       Я всё-таки всё испортил, Сакура.