Останься

                    К утру гроза стихла, ушла в лес, оставила после себя дождь — шелестеть каплями по стеклу. Сакура тоже затихла: последняя схватка была полчаса назад, и теперь она не чувствовала внутри ничего. Пустая оболочка, изломанная и разбитая. Одеяло валялось где-то на полу, белый пух из растерзанной подушки перемешался с кровью. Поморщившись, Сакура сползла с кровати, встала на четвереньки, прислушиваясь к ощущениям. Терпимо, бывало и хуже. Опёрлась о тумбочку, оставляя на ней смазанный багряный след, и поплелась в ванную. Подставила плечи, спину под тёплые струи, низко наклонила голову и тяжело оперлась о стену. Всё.       За эту ночь она пережила сотню оттенков боли, но она не шла ни в какое сравнение с пустотой, которая пришла на смену. Сакура не думала, что можно так горевать о том, кого никогда не видел, не держал в руках, не слышал голоса. Но внутри всё рвалось, срасталось и рвалось снова, заставляя задыхаться. Чувство невосполнимой, сокрушительной потери охватило с такой силой, что подкосились ноги. Рухнув на колени, Сакура всхлипнула, прижала ладони ко рту, глядя на бурые потёки, бегущие в слив. Согнулась пополам, давясь криком, протяжно завыла низким, монотонным воем. Все надежды, все мечты, все планы рухнули, оставив руины. Её маленькая, крохотная, невинная девочка никогда не обретёт лицо, не скажет первое слово, не улыбнётся.       Когда вместо крика из горла начали вырываться хрипы, а слёзы утихли, оставив после себя икоту, Сакура выключила воду, села на колени и прерывисто выдохнула. Запереть боль внутри, отодвинуть в сторону, подумать рационально над причиной. Подумать, как рассказать Какаши. При этой мысли живот свело судорогой, сердце ухнуло в него и осталось там, внизу. Как он к этому отнесётся? Поначалу будет расстроен, а потом? Решит, что их брак можно разорвать, раз больше нет причин быть вместе?       Сакура с силой сжала голову — сейчас не время, подумает об этом позже. Когда придёт в себя, если когда-нибудь сможет опять стать прежней.       Солнце едва выглянуло в разрезе облаков и тут же скрылось. Укутавшись в плед, Сакура стояла во дворе и равнодушно смотрела на полыхающее в бочке пламя. Простыня, остатки подушки, одеяло, порванный матрас — огонь взлетал вверх, от жара загибались листья на ближайшем дереве. То, что было её дочкой, Сакура сожгла отдельно. А после, убрав все следы, развеяла прах у Камня Памяти. У неё не будет имени, не будет могилы. Но будет место, куда всегда можно прийти, чтобы вспомнить. Хотя она была уверена — не забудет никогда.       Пришлось взять выходной, что не вызвало особых вопросов: все видели, как она работает на износ. Весь день Сакура сидела на диване, уставившись в телевизор, и пыталась понять причину. Ей всё же удалось повторно заразиться? Случай редкий, но не уникальный. Но почему не распознала симптомы? Потому что всё это время была на ногах. Думала о других и забыла, что ей самой надо заботиться не только о себе. Это она виновата. Во всём её вина.       Ночь пришла, приведя с собой страхи. Темнота обволакивала, приглашая в гости самый жуткий — одиночество. Она одна, в каменном мешке, и Какаши больше не придёт, чтобы спасти. Не станет говорить, что всё будет хорошо, потому что хорошо уже не будет никогда. Сакура горела, мечась на диване, путалась в пледе и чувстве вины. Дрожала, покрываясь липким потом — казалось, что из темноты смотрят глаза, тянутся длинные чёрные руки. Несколько раз вскакивала, включала свет, прощупывала каждый уголок и, обессиленная, падала обратно.       К утру, приняв душ, оделась, посмотрела в зеркало — бледное, посеревшее отражение самой себя. Достала пакет, выбросила в него всё клубничное мороженое, которое смогла найти, и вышла из дома.       После грозы сияло солнце, на ярко-голубом небе ни облачка. Лето шумело, переливалось через край, звало купаться и отдыхать. Сакура с мрачным наслаждением закрыла дверь в кабинет, отсекая себя от жизни, и уткнулась в бумаги.       — Всё в порядке? — Шизуне заглянула ближе к обеду. Обеспокоенно посмотрела на Сакуру, но та лишь слабо пожала плечами.       — Действительно перетрудилась. Ничего страшного. Отлежалась, кажется, слишком много спала, теперь голова кругом идёт.       — Мне бы тоже не мешало поспать, — со вздохом сказала Шизуне. — Не против, если я возьму выходной на завтра?       — Отдыхай. — У Сакуры даже получилось улыбнуться. Только губы дрожали от попытки удержать улыбку на подольше. Но Шизуне, и правда дико уставшая, ничего не заметила. В обед пришла Ино, как всегда с двумя коробками лапши.       — Ты опять забыла поесть. Молодец, что хоть вчера выходной взяла, в могилу себя загонишь.       Не глядя на Сакуру, она шустро расставила коробки, достала соус и палочки и только тогда подняла глаза.       — Эй, Лобастая? Ты тут?       — Спасибо, — голос Сакуры дрогнул, но она сдержалась. — Что бы я без тебя делала?       — С голоду бы сдохла, спрашивает она ещё.       Ино потянулась к своей лапше и тут же начала увлечённо рассказывать, как вчера Сай умудрился ввести Хинату в ступор вопросом, перешли ли они к физической близости с Наруто, раз уже давно встречаются. Она говорила, но слова отскакивали от Сакуры, сливаясь в монотонный гул. Она кивала, даже пару раз спросила что-то впопад, и Ино, довольная тем, что накормила подругу и заставила выслушать последние сплетни, ушла. Не зря говорят — работа помогает отвлечься. До вечера Сакура почти не думала, не позволяла себе думать о том, что случилось. Только иногда перехватывало дыхание и сердце сжималось, но в целом терпимо.       А к вечеру пришла другая проблема — Сакура знала, что надо провериться. Провести осмотр, который сама себе она сделать не в силах. Перебирая в памяти врачей, которые могли бы держать язык за зубами, Сакура отвергала одного за другим: от кого-то будет слишком много сочувствия, кого-то новость просто повергнет в шок, а кто-то разнесёт по всей Конохе. Оставался только один человек и, набравшись смелости, к вечеру Сакура стучала в знакомую дверь.       — Сакура? — Цунаде моргнула, не веря своим глазам. Открыла дверь шире, пропуская, прошла следом. На низком столике перед телевизором стояла бутылка дорогого саке и несколько тарелок с закусками — Пятая явно собиралась провести вечер в прекрасной и остроумной компании себя любимой и алкоголя. Сакура остановилась, не зная, куда деть руки, глаза, куда деть саму себя, только бы не смотреть, не говорить, не произносить вслух.       — Что случилось? — заметив поведение бывшей ученицы, Цунаде нахмурилась.       — Мне нужна ваша помощь, — тихо произнесла Сакура. — Очень нужна.       — Если надо куда-то идти, знай, будешь должна, и должна немало за то, что прервала замечательный вечер, — беззлобно проворчала Цунаде, направляясь к спальне, чтобы сменить домашний халат на что-то более подобающее.       — Нет, Цунаде-сама, никуда идти не надо, — ещё тише сказала Сакура, с силой прикусив щёку. Боль отрезвила, придала сил. — Мне нужен медицинский осмотр.       — Прямо сейчас?       — Да. Прямо сейчас.       — Это касается твоей беременности?       — Так вы… Так вы знали? — Сакура поражённо уставилась на неё, в голове мелькнула горькая мысль о том, что Какаши об этом не сказал. Видимо, не придал особенного значения.       — Всё ждала, когда придёшь, — снова заворчала Цунаде, но взгляд стал цепким, внимательным. Она кивнула на диван и пошла мыть руки. Из ванной донёсся голос: — Думала: время идёт, ты ни у кого не наблюдаешься, а надо бы. Сколько у тебя уже? Четыре месяца, да?       Она вышла с перчатками, критически оглядела бледную Сакуру, успевшую лечь и приготовиться, и нахмурилась.       — Сакура?..       — Просто осмотрите, Цунаде-сама, — прошептала она и закрыла глаза. По вискам покатились слёзы, теряясь в волосах, когда наставница устроилась между её ног и скрылась под натянутой на коленях юбкой. Минуты растянулись в вечность, осмотр давно закончился, но в комнате было тихо, только шелестел приглушённый до минимума телевизор.       — Когда? — глухо спросила Цунаде, поднимаясь и стаскивая перчатки.       — Вчера ночью, — в тон ей ответила Сакура, приводя в порядок одежду. Беспомощно посмотрела на свои руки, будто всё ещё видела на них кровавые потёки, чувствовала, как липнут друг к другу пальцы. Боль наступала, поднималась к горлу, разрастаясь огромным пульсирующим комком. Сакура спрятала лицо в ладонях, отчаянно не желая выглядеть жалкой, судорожно всхлипнула и замерла, когда тёплая рука сжала плечо, притягивая к себе. А в следующую секунду уже тряслась в рыданиях, не в силах остановиться, сжимаясь в комок в чужих объятиях. После, отдышавшись, смущённо попыталась улыбнуться, но Цунаде лишь грустно качнула головой, заставив отбросить попытки.       — Это я во всём виновата, — хрипло прошептала Сакура. — Слишком много работала, совсем не думала о себе, это всё я.       — Глупая девочка. — Цунаде провела по щеке костяшками пальцев, и фраза, интонация, тепло во взгляде так напомнили Какаши, что душу скрутило, выжимая досуха. Тоска отразилась в глазах, объёмная, беспросветная. Тихо вздохнув и отпустив Сакуру, Цунаде проворчала что-то про учениц, которые любят возлагать на себя слишком много ответственности и пошла на кухню. Зашумел чайник, запахло травами и покоем. В холодные ладони Сакуры была втиснута чашка с чаем.       — В этом никто не виноват, — наконец проговорила Цунаде, задумчиво прокручивая свою чашку в руках. — Такое случается. Никто не застрахован. И он это поймёт, будь уверена. Даже, — она невесело хмыкнула, — наверняка будет винить себя за то, что не был рядом.       — И что мне делать теперь? — горько прошептала Сакура, не отрывая глаз от чашки.       — Теперь? Жить, конечно, что же ещё.       Сакура не раз давала советы. Искренне желая помочь, пыталась вжиться в чужую проблему, подсказать верный путь. Но сейчас, когда совет давали ей, хотелось закричать: Вам легко говорить! Хотелось огрызаться, истерить, может, разбить что-нибудь. Потому что жить дальше не получалось. С каждым днём, приближающим возвращение Какаши, она делала очередной шаг к пропасти, заполненной постоянным чувством вины. Фантомная боль обернулась кошмаром — она чувствовала его, слышала его упрёки, видела его разочарование. По ночам оплакивала дочь и только-только появившееся счастье. Сжималась в комок на диване, кусала подушку, глуша крики. А утром, приведя себя в порядок, ныряла в работу, чтобы больше не оставалось мыслей.       — А кто тут раздобыл вкусняшек? — Ино пришла как всегда не вовремя. Раздражённая Сакура сверяла отчёты о поставках с отчётами о заказах, находя всё больше несостыковок. Почему она вообще должна проверять это лично, когда есть куча помощников? А тут ещё ежеквартальный доклад Хокаге о состоянии дел в больнице, который тоже должна составить она. Подняв бешеный взгляд на Ино, Сакура рявкнула:       — Я не хочу есть!       На подругу её крик подействовал ровно так же, как на стену. Невозмутимо закрыв дверь, она пожала плечами и спокойно подошла к столу, из-за стопок бумаг на котором Сакура едва виднелась.       — Ты просто не видела, что я принесла. Тут даже твои любимые пирожки.       — Ты, кажется, не поняла, что я сказала, — угрожающе проговорила Сакура. — Я. Не. Хочу. Есть!       — Гормоны, я помню, — философски сказала Ино, зарываясь в пакет. — Сейчас поешь и станешь добрее.       — Ино, — голос Сакуры почти сорвался на рык. Потребность выплеснуть копившееся раздражение, за которым пряталось так много личного, захлестнула, воспламеняя. — Я не хочу есть! У меня не шалят гормоны! Хватит носиться со своей едой, достала!       Поджав губы, Ино посмотрела и медленно кивнула. В глазах сверкнули слёзы обиды.       — Если не хочешь, настаивать не буду.       С достоинством кивнув, она резко развернулась и выскочила из кабинета, только мелькнул светлый хвост. Сакура тяжело вздохнула — желание окликнуть её вспыхнуло с той же быстротой, с какой прошло раздражение. После разговора с Цунаде прошло почти две недели, и, хотя Пятая несколько раз пыталась ненавязчиво поговорить снова, Сакура успешно избегала этого. Как избегала и встреч с друзьями, любых разговоров о чём-либо, кроме работы, и приглашений сходить куда-нибудь посидеть. Её мир схлопнулся до крохотной точки, воспоминаний о тепле, которым щедро делился Какаши. Но боль от потери, пустота и вина пожирали и эти воспоминания, постепенно заставляя их выцветать и блекнуть. Серый, безжизненный, пустой мир окружал и во снах, заставляя бежать, бежать, бежать по лабиринту, ища выход и не находя. Совсем одна, без желания двигаться, говорить, дышать…                     Пожалуй, ни разу в жизни Какаши так не рвался в Коноху, и ни разу его не задерживали с такой настырной настойчивостью. Совет, как и ожидалось, был созван впустую. Все принятые решения прекрасно могли быть оговорены заочно, а бесконечные приёмы, устраиваемые в честь Каге, навевали тоску. Бесило всё: от слащавых улыбок до откровенной лести, а девицы, приставленные прислуживать, так и норовили забраться в штаны. Ещё и ответы Сакуры стали суше, немногословней, а после и вовсе прекратились: она сослалась на то, что слишком загружена. Тревога подтачивала, гнала домой, но пришлось задержаться на неделю дольше оговоренного срока, прежде чем появилась возможность покинуть страну.       Но даже потом они передвигались слишком медленно, по мнению Какаши. Хокаге не подобает мчаться, не разбирая дороги, статус накладывает обязательства, от которых просто так не избавиться. Не один раз Какаши ловил себя на мысли, что надо просто исчезнуть ночью, чтобы к вечеру следующего дня быть в Конохе. Но, вспоминая ехидный взгляд старухи Кохару, он тяжело вздыхал и брёл по дороге с приличествующим Хокаге достоинством. Когда впереди показались ворота, Какаши едва не застонал от облегчения, но прежде чем идти домой, надо было отчитаться перед Советом. Будто испытывая терпение, они продержали его ещё три часа, выпытывая мельчайшие подробности и уточняя бесполезные детали. Но, когда Хомура в третий раз спросил, не считает ли Хокаге необходимым более детально изучить причины созыва Каге, Какаши не выдержал.       — Шикамару составил детальный отчёт на сто тридцать листов, с протоколами каждого нашего собрания. Если вам угодно, к вечеру он будет лежать на вашем столе. В нём вы найдёте ответы на все интересующие вопросы.       — Какаши-сама соскучился по молодой жене, — проскрипела Кохару. — Дела могут подождать, не так ли?       — Если достопочтимая Кохару-сама так интересуется моей личной жизнью, я с радостью приглашу её на ужин, — в голосе Какаши зазвенела сталь. Он даже не повернулся к ней, глядя прямо перед собой. — И если у кого-то из членов Совета возникло желание задать вопрос, касающийся моих отношений с женой, я готов на него ответить. Прямо сейчас. И больше никогда не возвращаться к этой теме.       Желающих не нашлось, и Какаши, наконец свободный, дождался, когда все уйдут и тут же сложил печать, оказавшись перед домом. Идти по улице, рискуя столкнуться с кем-то из знакомых, отвечать на приветствия и вопросы было выше его сил. Он и так провёл в Башне Хокаге в три раза дольше, чем планировал — тени начали растворяться в вечерних сумерках, а в кустах роз перед крыльцом заводили первые трели сверчки. Сердце билось в радостном предвкушении, он чувствовал себя влюблённым мальчишкой, спешащим на второе свидание, когда открывал дверь.       Сакура ещё не вернулась, тем лучше, будет сюрприз. Какаши скинул плащ и шляпу Хокаге, разулся и глубоко вздохнул — как же он скучал по этому розовому аромату! На диване лежали скомканный плед и подушка — наверняка Сакура вчера засмотрелась любимым телешоу и уснула прямо здесь. Представив это, Какаши улыбнулся, зашёл в спальню и удивлённо уставился на кровать — матраса на ней не было. Решила сменить, пока его не было? Хотела сделать сюрприз? Подумалось, что им бы не помешал матрас с усиленными пружинами, предыдущий оказался слишком мягким. Наверняка Сакура решила так же. Приняв душ, он лёг в гостиной, включил телевизор, бездумно пощёлкал по каналам, пока не нашёл что-то необременительное, и решил вздремнуть до её прихода. Возможно, ждать придётся долго, а силы Старейшины выпили немало. Какаши подумалось, что они, возможно, тайком подключаются к его чакре и питают ею дряхлые тела. Иначе как ещё объяснить столько энергии?       Он проснулся утром, от громких птичьих криков за окном. На часах было девять. Сакура так и не вернулась.