Останься

                    О том, что Шестой Хокаге вернулся, гудела вся Коноха, и в больнице практически каждый счёл своим долгом подойти и многозначительно улыбнуться, поздравляя с возвращением мужа. Сакура честно хотела радоваться. Хотела найти в себе хоть каплю предвкушения встречи или трепета, но пустота добралась и до её чувств к нему. В душе больше не было ни желания, ни надежды, только вина, скалящая жёлтые зубы и грызущая остатки нежности. Видеть его, говорить, пытаться объяснить — Сакура понимала, что просто не может этого сделать. Перед глазами стояла его счастливая улыбка, в ушах звучал голос. Там аура… такая слабая… но я её чувствую! Она предала его, предала мечты о будущем, отняла их общее счастье. Убила их ребёнка. А сейчас должна посмотреть ему в глаза и добить.       К вечеру ей повезло — привезли троих шиноби, пострадавших на миссии, и она настояла на том, чтобы лично оперировать каждого. А к утру упала без сил на диван в кабинете, провалилась в сон, отсрочивая собственную казнь.       Ласковое касание, скольжение солнечного луча по щеке, обещание тепла и защиты — Сакура улыбнулась, не открывая глаз, пытаясь задержать знакомый до боли свет. Глубоко вздохнула и тут же резко распахнула глаза, дёрнулась, упираясь в спинку дивана.       — Доброе утро.       Какаши сидел на корточках перед ней, без маски, улыбался и нежно гладил костяшками пальцев. Когда она отодвинулась, рука зависла в воздухе, в глазах засветился вопрос.       — П-прости, — хрипло проговорила Сакура, потёрла глаза, села, опираясь на руку. — Ты меня напугал. — Она улыбнулась, но Какаши уже нахмурился, с лёгкостью распознав ложь.       — Что-то случилось? — спросил осторожно, присаживаясь рядом.       — Три операции подряд, вообще не соображаю, где нахожусь. — На этот раз вины в голосе было достаточно, чтобы унять любые подозрения. Спина Какаши расслабилась, плечи опустились, а в глазах вспыхнула улыбка.       — Тогда, может, пойдём домой?       — Не могу, — и снова ложь далась слишком легко. Её ладонь нашла его пальцы, переплела их со своими, легонько сжала. Но посмотреть ему в глаза она так и не смогла. — Я приду вечером. Сегодня опять тяжёлый день.       — Не перетруждайся. — Какаши коснулся лба невесомым поцелуем, нехотя отстраняясь. Внутри всё вопило: что-то случилось, что-то не так. Он чувствовал её отчуждение, прозрачную стену, которой она зачем-то отгородилась от него. Но понять, что сделал не так, не мог. Однако больница не место для выяснения отношений, и может, Сакура просто отвыкла от него.       — Увидимся дома. — Он поднялся, посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, отмечая неестественную серость кожи и чёрные тени под глазами. Вздохнул и исчез.       На самом деле Какаши было обидно. По-детски, просто обидно за холодный приём после целого месяца разлуки. Наверное, он слишком многого ждал: давно разучился верить в чудо, а его, быть может, до сих пор не произошло. Придумал себе то, чего не было, понадеялся на единственную ночь, проведённую вместе по-настоящему. Чего он хочет от той, кто привыкла всю жизнь видеть в нём другого человека? Если бы он остался, постепенно Сакура привыкла бы к нему, привыкла к чувству, тень которого он видел в её глазах. А теперь всё начинать заново? Открытие было слишком неприятным, чтобы скрывать его от себя — перед собой Какаши всегда был честен. Медленно бредя по Конохе, он машинально кивал и отвечал на приветствия, пока ноги несли привычной дорогой к привычному обелиску.       Здесь как всегда было тихо, от жары над камнями дрожало марево, в воздухе проносились стрекозы. Какаши давно свыкся с чувством вины, оно стало его частью, но сегодня к привычному списку того, что не успел, не смог, не спас прибавилось ещё одно — не был рядом. Возможно, она злилась на него, может, обижалась, а может, просто была не в настроении — психология беременных женщин не являлась его сильной стороной. Хотя, вероятнее всего, в нём просто говорила обида и попытки оправдать её поведение. Тяжело вздохнув, Какаши покачал головой — почему никто никогда не говорил, что отношения — это так сложно?       — Знала, что найду тебя тут.       Он почувствовал её появление за секунду до того, как Цунаде встала рядом. Скосил глаза, нахмурился: скорбно поджатые губы, полный сочувствия взгляд. Да что, вашу мать, происходит?!       — Вообще-то сейчас я должен был быть дома, — настороженно протянул Какаши. — Почему вы решили, что я здесь?       Цунаде тяжело вздохнула и вдруг положила руку на его плечо.       — Не пытайся сделать вид, что тебе всё равно. Потеря ребёнка — не та боль, которую надо прятать.       — Потеря… кого? — Показалось, что земля под ногами пошла трещинами, и он резко провалился в бездонную пропасть.       — Сакура ещё не сказала? — поражённо спросила Цунаде, увидев, как все краски схлынули с его лица.       — Что… что она должна была мне сказать? — Какаши не замечал, что голос дрожит, сосредоточив все силы на том, чтобы продолжать стоять и слушать рассказ Цунаде. Не броситься прямо сейчас к ней, не забрать, спрятать ото всех, утешить, разделить общее горе. Ещё месяц назад он почти не думал о ребёнке, или думал о нём, как о помехе, о том, что вынудило Сакуру стать его женой. Но после того, как почувствовал эту жизнь внутри неё, все мысли так или иначе возвращались к безликому малышу, а в голове невольно выстраивались планы на будущее, в которых непременно звучал звонкий детский смех. У него будто вырвали кусок души, хотя, казалось бы, от неё и так давно ничего не осталось. Поманили и отняли надежду стать нормальным, стать как все.       — Ты знаешь, — задумчиво произнесла Цунаде, когда замолчала, — я думаю, она винит себя в случившемся и от этого очень страдает. Хорошо, что теперь ты рядом.       — Хорошо, — эхом повторил Какаши, глядя перед собой. Что чувствует она — почему он не подумал об этом в первую очередь? Каково было ей пережить это, переживать до сих пор? Он впервые в жизни в первую очередь подумал о себе, и понимание обожгло стыдом.       — Какаши, — Цунаде, необычайно тихая и робкая, осторожно коснулась его плеча. — Ты ведь поможешь ей?       Он ответил долгим взглядом, в котором было всё: обещание, уверенность, твёрдость. Всё, чего он не чувствовал, но в чём на этот раз себе не признавался. Отсекая острым лезвием собственную боль от разрушенных надежд, он оставлял только мысли о Сакуре. Запретил даже намёк на переживания о себе, потому что Сакуре сможет помочь только он.       А ему никто не поможет.       Теперь стали понятны и пустая кровать, и её реакция на его возвращение. А он, идиот, заказал новый матрас, думал сделать сюрприз. Захочет ли она вообще когда-нибудь вернуться в спальню? Время не лечит — пожалуй, это было известно Какаши лучше всего. Оставляет шрамы, вину, беспомощность и вечные сожаления, попытки хотя бы в мыслях изменить прошлое. А что, если бы он тогда сделал так… Или вот так… Или пришёл раньше… Или поступил иначе… Сакура сейчас варилась в том же круге неизбывного «если бы», и при мысли об этом сердце сжималось с силой, от которой перехватывало дыхание. Она точно не заслужила подобного.       Какаши возвратился домой и до возвращения Сакуры просидел в кресле, не шевелясь, глядя на свои руки, лежащие на коленях ладонями вверх. Какой толк от силы, знаний, техник, если ты не можешь самого простого и самого главного: спасти любимого человека от шага к пропасти? Никаких слов не хватит, чтобы утешить, он сам это прекрасно знал. Но и молчать, ждать, что всё пройдёт само, не мог — слишком часто видел, как боль съедает изнутри, оставляя пустую оболочку. Почувствовав её приближение, Какаши с силой потёр лицо и обернулся к двери, как только та открылась.       Сакура зашла, не глядя в его сторону, разулась, поставила сумку на пол. Замялась на пороге, пытаясь придумать себе дело, чтобы сбежать. В больницу, в лес — куда угодно. Только не встречаться с ним взглядом. Не говорить. Не слушать. Он оказался рядом моментально. Просто молча обнял, прижался виском к волосам, пытаясь поделиться тем немногим, что мог сейчас дать: своим теплом. Она застыла. Заторможено подумала, что сейчас должна заплакать, но слёз не было. Наоборот — злость на него вспыхнула, как порох, раздражение ядом сжало внутренности. Молчит, обнимает — слишком хороший, как всегда. Ни упрёка, ни слова о том, что виновата. Наверняка Цунаде всё рассказала, значит, знает, что это её, Сакуры вина, и только её. А Какаши опять сам такт и благородство.       Отстранившись, Сакура выпуталась из его объятий, прошла на кухню. Не оборачиваясь, спросила сухо:       — Ты ещё не ужинал?       Молча пройдя за ней, Какаши остановился за спиной, положил руки на плечи. С силой сжал, шумно выдохнул — волосы на затылке обдало горячей волной. Откинуться ему на грудь, прикрыть глаза, позволить жалеть… Сакуре хотелось этого, безумно хотелось. И в то же время от его жалости руки непроизвольно сжимались в кулаки. Пусть лучше обвиняет. Пусть скажет то, что постоянно твердит себе она, чем так.       — Я… — хрипло проговорил он, — я не знаю, что сказать.       — Лучше ничего не говори, — тихо ответила Сакура. Повела плечами, сбрасывая его руки, и пошла к холодильнику. Он следил за её движениями: механическими, отточенными, и видел в ней себя. Каждый раз, когда небеса обрушивались на голову, он был таким же: отстранённым, максимально собранным, максимально закрытым. И единственное, чего хотел — чтобы оставили в покое. Тихо вздохнув, Какаши принял её выбор, молча встал рядом, помогая нарезать овощи.       — Расскажешь, как прошла поездка? — это были первые слова за прошедший час. Они сидели за столом напротив друг друга, пытались есть, хотя кусок не лез в горло. Снова чужие на большой кухне, далёкие, как никогда прежде.       — Ничего особенного, — ровно ответил Какаши. По сравнению с тем, что происходило сейчас, собственное раздражение казалось смешным и глупым. Сакура равнодушно кивнула и начала убирать тарелки, он так же молча подошёл к раковине, чтобы их помыть. Тишина давила на плечи, они вязли в ней, как в болоте.       — Ты же понимаешь, что нам надо поговорить? — нарушил молчание Какаши, когда они вернулись в гостиную. Темнота плавно окутывала дом, погружала в тени и безнадёжность. Сакура сидела с ногами на диване, смотрела в одну точку, а он — на неё. На расстоянии вытянутой руки, но слишком далеко. Кивнув, Сакура нехотя перевела на него взгляд, поджала губы. Только сейчас заметила, что он без маски. Когда снял? Или был без неё с самого начала? Плотно сжатые челюсти, росчерк морщины между бровей, в глазах ожидание.       Что я теперь могу тебе дать?       — Я не знаю, что ты сейчас чувствуешь и, пожалуй, никогда не смогу этого понять. — Какаши вздохнул, потянул было к ней руку, но уронил, так и не коснувшись. — Просто хочу, чтобы ты знала, что я рядом.       Лицо Сакуры исказила судорога боли. Наощупь она нашла его руку и крепко сжала, но тут же отпустила. Закусила щёку — слёзы всё же подступили, собрались горьким комком в горле. Она тихо всхлипнула, и в следующую секунду уже рыдала на его груди, оплакивая потерю. Нежное скольжение рук по спине — как он хотел забрать её боль себе! Заполнить дыру в груди, заполнить её хоть чем-то, чтобы не чувствовать себя таким отвратительно пустым. Таким отвратительно беззащитным. Будто со стороны наблюдал за собой и не мог понять, куда двигаться дальше. Затихнув, Сакура задремала. Её дыхание, перемежаемое еле слышными судорожными всхлипами, проникало к сердцу, заставляя то сжиматься сильнее с каждым новым выдохом. Какаши боялся разжать руки, боялся отпустить, словно, стоит это сделать, и он потеряет её навсегда.       Надежды кружились серым пеплом, оседали на губах, покрывали плечи — кто он для неё теперь? Будет ли нужен, когда единственная связывающая нить исчезла? Захочет ли она попытаться и начать всё сначала? Попробовать всё наладить, жить, как обычная пара? Пропасть между ними, едва затянувшаяся, снова начала расти. Пока небольшая — легко перешагнуть, она могла увеличиться в любую секунду, с любым неосторожным словом.       Этой ночью Сакура спала в гостиной. Проснувшись в его руках, села, потёрла глаза, посмотрела на часы и пробормотала о том, что завтра рано вставать. Он не стал настаивать, и всю ночь провёл без сна, глядя в потолок, ворочаясь на новом матрасе. Услышал, как утром хлопнула дверь — Сакура не стала даже заглядывать, ушла раньше. Какаши накрыл ладонью глаза и шумно вздохнул, пытаясь справиться с подступающим отчаянием. Он совершенно не знал, как себя вести с этой новой, чужой Сакурой. И она не собиралась облегчать ему задачу.       Монотонные, однообразные будни потекли, смываясь из памяти к ночи. Сакура приходила под вечер, тихо здоровалась, садилась ужинать, а потом ложилась на диван. Какаши же всё больше чувствовал себя чужим в доме, который так толком и не смог стать его. По ночам слушал, как она плачет, поначалу вставал, подходил к двери: выйти, утешить, сделать хоть что-то! Но всякий раз останавливался. Утыкался лбом в дерево и просто слушал. Неслышно водил по сплетению реек рукой, ощущая себя ненужным.       — Ты похожа на собственную тень. — Ино со вздохом опустилась на скамейку рядом с Сакурой. На земле плясали солнечные зайчики, пробиваясь сквозь резную кленовую листву, в небе носились ласточки, оглашая воздух звонкими криками. На заднем дворе больницы как всегда было шумно: кто-то бежал в подсобку, кто-то катил тележку с грязным постельным бельём, у дверей курили несколько медсестёр, хихикая и пересказывая друг другу сплетни. Обычный день обычной жизни, в которую Сакура никак не могла вернуться.       Если бы ей сказали ещё месяц назад, что депрессия — не пустой звук, не то, от чего можно отмахнуться, не то, что невозможно легко побороть, она бы отмахнулась. Шиноби нельзя уходить в себя. Надо оставаться на этой стороне, задвигать собственную боль от потерь, постоянно двигаться дальше. Но теперь Сакура понимала, что это не так. Душевные травмы нужно лечить так же, как физические. Ей хотелось жить, но с каждым днём причин для этого становилось всё меньше. Каждое утро, открывая глаза, Сакура смотрела на часы и думала, сколько времени осталось до ночи, когда можно будет лечь и попытаться уснуть. Делала привычную работу, говорила, порой даже смеялась, но всё как-то на автомате, по привычке. А молчаливый Какаши, чей задумчивый, полный ожидания взгляд она иногда на себе ловила, только раздражал. Она оказалась не такой сильной, как он считал. Как все вокруг считали. Она была жалкой, пустой, поломанной. И ничего не могла с этим сделать, не могла стряхнуть серую пелену, застилавшую глаза.       — Много работы. — Сакура поддела носком камушек и отбросила его в сторону. Много работы — прекрасная отговорка на все случаи жизни. Для друзей, для коллег, для Какаши.       — Мы вечером собираемся выпить. Не хочешь присоединиться? — Ино предлагала встретиться не в первый раз. Когда узнала о выкидыше, почти силком притащила подругу к себе, пыталась разговорить, утешала, говорила, что всё будет хорошо. Время шло, а хорошо никак не приходило. Сакура впала в оцепенение, из которого не было выхода, гендзюцу, в которое она сама себя загнала.       — А знаешь, хочу, — неожиданно для себя согласилась она. — Я заканчиваю в семь, зайдёшь за мной?       — Лобастая, — неверяще прошептала Ино, голубые глаза расширились от удивления. — Ты действительно пойдёшь?       — Уже жалеешь, что пригласила? — усмехнулась Сакура. Мрачное предвкушение расшевелило что-то внутри, заставляя пустоту огрызаться.       — Наоборот, до сих пор не могу поверить, что ты согласилась. Все будут рады.       — Постараюсь не испортить вам праздник. — Сакура поднялась, отряхнула халат от невидимых пылинок и посмотрела на подругу. Слабо улыбнулась. — Мне правда надо развеяться. Спасибо.       Время в больнице почти всегда летело, не могло устоять на месте. Когда Ино заглянула в кабинет, Сакура не сразу смогла вспомнить, что обещала куда-то пойти. Но отказываться не собиралась — может, встреча с друзьями расшевелит забытое чувство жизни, которая пока огибала её, оставляя в стороне. До кафе они дошли быстро — то ли друзья специально выбрали место рядом с больницей, то ли просто так совпало.       — Сакура-чан! — Наруто засветился, подскакивая и роняя стул. — Так рад тебя видеть! Мы все рады, правда?       Хината кивнула, Сай смерил задумчивым взглядом, пожал плечами — на самом деле ему было всё равно, но если так надо, то почему бы не сказать, что рад?       — Я сделал Хинате предложение, — гордо заявил Наруто. Девушка моментально вспыхнула, протягивая руку с кольцом на пальце.       — Правда? — Сакуре вдруг стало стыдно. А ещё — так светло, что захотелось зажмуриться. Жизнь ворвалась в неё вихрем, напоминая, что в ней есть множество причин радоваться, о которых она совсем забыла, погрузившись в себя.       Тосты за жениха и невесту, бурное обсуждение даты свадьбы, споры до криков о том, какие цветы лучше выбрать, а потом — воспоминания о совместных миссиях и всём забавном, что на них случалось — Сакура пила этот вечер огромными глотками, наслаждаясь каждой минутой. Будто её только вытряхнули из пыльного мешка, и мир вокруг оказался ярким, а не серым, как она успела привыкнуть. Очередная бутылка саке слегка двоилась в глазах, когда Сакура потянулась к ней, но не смогла сдёрнуть с места: кто-то прижал двумя пальцами горлышко к столу.       — Какаши-сенсе-ей! — Наруто попытался встать, но тут же рухнул обратно, широко улыбаясь во все тридцать два зуба. — А мы тут празднуем мою помолвку.       — Вашу, идиот, — проворчала Ино, поднимая глаза на Хокаге. — Наруто и Сак… простите, Хината женятся. Мы тут… — она развела руками и глупо хихикнула, — решили развлечься. И Сакуру с собой позвали. Вы же не против.       — Нет. — Из глаз брызнули лучики, Какаши обвёл взглядом сидящих за столом и вновь посмотрел на Сакуру. — Пойдём домой.       — А если я не хочу? — Сакура вздёрнула бровь и выпрямилась, чуть покачнувшись от резкого движения. При мысли о том, что придётся возвращаться в полный пустоты и отчаяния дом, в груди стало тесно. Она задыхалась там, неужели он не видел, не чувствовал?       — Боюсь, тогда мне придётся настоять. — Какаши легко выдернул её за плечи из-за стола, приобнял одной рукой и кивнул остальным. — На вашем месте я бы тоже пошёл домой, завтра будет плохо.       — Мы все проинформированы о последствиях чрезмерного употребления алкоголя, Какаши-сама, — удивительно чётким для совершенно пьяных глаз голосом ответил Сай.       Какаши усмехнулся, но отвечать не стал, сложил печать и исчез — тащить пьяную Сакуру через всю деревню он точно не собирался.