Останься

                    Он не хотел возвращаться домой. До последнего оттягивал, задерживался, пока тени не стали слишком глубокими. Шикамару зевал, не скрываясь, зажигал свет, с надеждой смотрел на Хокаге, и в конце концов Какаши стало стыдно. Он кивнул, отпуская, и час, не меньше, сидел в тишине и одиночестве, собираясь с мыслями. Страшно. Ему было страшно возвращаться и смотреть на Сакуру. Вина в нём глушила все мысли, кроме одной: быть рядом. Его тянуло к Сакуре с неистовой силой, которой он и сам боялся. Считал это неправильным, неверным. Но хотел её. Прекрасную в своей беззащитности, потерянную, ту, что так хочется приласкать. И Какаши боялся этих эмоций, поглощающих его, правильного, превращая в расчётливое чудовище. Какаши привык быть правильным. Для окружающих. Поступать верно. Вести себя выверенно, чёткими шагами идя к любой поставленной цели. А теперь… Он потерял себя. Не знал, куда двигаться. И отчаянно боялся заблудиться в собственной тьме.       Сакура не спала, когда он вернулся. Он был благодарен за то, что не притворяется. Приняв душ, Какаши лёг в постель, тщательно отмерив расстояние: не меньше полуметра между ними. Закинул руки за голову, глядя в потолок. Чувствовал её взгляд, её дыхание. И ничего не делал, просто лежал.       Сакура смотрела на его профиль, очерченный светом лампы, и думала, почему так долго не обращала на него внимание. Вот он — реальный, осязаемый, почти родной. А она бежала за призраком, который не мог дать и толики тепла.       — Прости, — слетело, прежде чем она смогла подумать.       Он улыбнулся — глазами, видимо, забыв, что без маски. Короткая мысль — сколько раз он делал так — промелькнула и погасла, стоило его большому пальцу коснуться её костяшек.       — Всё в порядке. — Он сказал так тихо, что она почти не расслышала. У Сакуры защипало в глазах: слишком, слишком хороший для неё. Она ненавидела себя в данную минуту. Ненавидела и мечтала о Какаши. Потянулась к нему почти неосознанно, но он отпрянул. Решительно положил руку на плечо, уложил на подушку.       — Завтра рано вставать, — сказал спокойно. Чуть улыбнулся уголком рта — она никак не могла привыкнуть к его открытому лицу. К этой безумно завлекающей родинке и тонкому изгибу губ. К тому, что на правой щеке проваливается ямочка, когда он улыбается. Она жадно пила его внешность, не в силах напиться, и понимала, что сейчас, даже открывшись, он слишком закрыт.       Она скользнула по его руке, переплела пальцы. Сейчас бы прижаться к нему, обнять, губами по шее, ключицам. И шептать, как соскучилась, как его не хватает. Но он пропустил её пальцы между своих и вновь закинул руку за голову.       — Спи, Сакура. Завтра правда тяжелый день.       Она проснулась на рассвете от того, что жарко. Улыбнулась, поняв, что этот жар исходит от Какаши — во сне он придвинулся ближе, зарылся с головой в подушку, обхватив её руками. Сакура осторожно повернулась, залюбовалась плечами, мышцами, которые даже в расслабленном состоянии выглядели рельефно и завораживающе. Так хотелось провести по ним, почувствовать, как они перекатываются под пальцами. Хотелось вернуть того незнакомца из темноты, вернуть Какаши с улыбкой. Вернуть непринуждённость, смех, лёгкость. Вернуть то, что не ценила, пока окончательно не потеряла. Его стена приросла ещё несколькими рядами, и некоторые из них она сложила собственноручно. Сакура положила ладонь под щёку и бесшумно вздохнула, а потом потянулась и нежно, невесомо поцеловала сплетение тёмных линий на предплечье.       Когда проснулась снова, солнце уже встало. До будильника оставалась пара минут, и Сакура выключила его, чтобы дать Какаши время поспать подольше. Выскользнула из кровати, бросила на спящего последний взгляд.       — Ты меня не разбудила.       В голосе Какаши упрёк мешался с благодарностью. Сна действительно не хватало в последнее время. Сакура обернулась — стояла у плиты, жарила блинчики — и улыбнулась: растрёпанный Какаши с мутными после сна глазами выглядел слишком домашним. Слишком её. Слишком тем, что принадлежит только им обоим, их общим воспоминаниям.       — У нас ещё есть время. Хината сказала, что феодалы прибудут к двенадцати.       — Прости, что не сказал, — Какаши вздохнул, садясь за стол. — Я сам узнал только вчера. Слишком много было… разного. Отвлекало от дел.       Слишком много было боли и мыслей, чтобы сосредоточиться.       Сакура медленно кивнула, перевернула блинчик и прикусила губу. Злость на себя всколыхнулась и тут же потухла — что толку перемалывать по кругу одни и те же сожаления? Жизнь продолжается, время умеет лечить. Она это точно знала. Сняла сковородку с плиты, поставила перед Какаши тарелку с дымящимися блинчиками и вдруг потянулась и взъерошила его волосы. Он поднял удивлённый взгляд, Сакура ответила улыбкой.       — Иди умываться.       — Думаешь, мне это поможет? — Какаши ответил с такой знакомой, небрежной, чуть ироничной интонацией, что сердцу стало больно.       — Надеюсь, — в тон ему ответила Сакура.       Сегодня она была сама не своя. Точнее, она была прежней, той Сакурой, к которой Какаши давно привык. Той, которую уже не надеялся увидеть. Хотелось остановиться и подумать над причинами, вернувшими её. Хотя бы на день, хотя бы на несколько часов, но вернувшие ему прошлое и надежду. Однако времени на это не было: после завтрака Сакура закрылась в спальне, зашуршала пакетами. Какаши несколько раз косился на дверь, но входить не собирался, к чему смущать?       А когда она вышла, в длинном струящемся платье, стилизованном под кимоно, подавился воздухом.       — Ты очень красивая, — наконец сказал тихо, открыто любуясь. Бледно-зелёный цвет шелка, белые лотосы по подолу, скромный вырез, открывающий ямочку между ключиц — пожалуй, Какаши впервые видел её такой… роскошной. Невероятно прекрасной и притягательной.       — Ты тоже, — внезапно смутившись, ответила Сакура. Подошла, поправила шляпу Хокаге, отступила, придирчиво осматривая. — Так гораздо лучше.       Он медленно кивнул, потянулся к ней, вытащил одну прядку из тугой, гладкой причёски. Опустил на шею, едва задев кожу кончиками пальцев.       — Так тоже лучше, — прошептал, не отводя глаз. Замерев, Сакура задержала дыхание, когда его взгляд опустился на губы. Сколько ещё они будут избегать друг друга, оттягивать неизбежное, запрещать себе быть вместе? Сколько ещё будут винить за то, что причиняют друг другу боль, продолжая её причинять? Они смотрели друг на друга, не замечая, как сгустился воздух вокруг, как его не хватает, и дыхание учащается, вырываясь короткими выдохами. И когда Сакура была готова сделать шаг навстречу, сократить расстояние между ними до минимума, почувствовать вкус его губ на своих, он вдруг натянул маску.       — Пора идти.       Подавив разочарованный вздох, Сакура вложила свою руку в его, переплела пальцы. Касание, такое привычное и нужное, всколыхнуло целый поток тепла, заструилось к сердцу. Сакура осторожно провела большим пальцем по его запястью, и он вздрогнул, покосился вопросительно. Но они уже вышли, и всё, что она могла — пожать плечами и улыбнуться.       Пожалуй, впервые в жизни Сакура чувствовала себя такой сильной и такой слабой одновременно. Когда шла рядом с ним, улыбаясь прохожим, когда замечала чужие восхищённые взгляды и слушала шепоток за спиной. Такой сильной и такой его. Только сейчас поняла с отчётливой ясностью, что значит быть женой Шестого Хокаге. Открыто держать его за руку, зная, что он принадлежит ей. Пусть не до конца, пусть до конца никогда не будет, но сейчас он был только её, и Сакура с сожалением думала о том, сколько упустила, не позволяла, не думала. Они действительно были вместе. Муж и жена. Пара.       Вместе. Это слово заставляло сердце сбиваться с ритма, наполняло душу искрящимся счастьем. После месяца, проведённого во тьме, после пустоты, которую она в себя впустила, после добровольного одиночества, когда она отталкивала его от себя снова и снова, Сакура чувствовала жизнь в каждом шаге, в каждом взгляде, который он на неё бросал. Это было новое, неизведанное пока чувство, которому было сложно подобрать определение. Сакура знала только, что хочет задержать его в себе, пропитаться им, черпать из него силы.       И оно не уходило. Весь день, что она смотрела на Какаши, это чувство только крепло, согревая теплом. А ещё к нему примешивалась гордость. За него, за то, как он ведёт себя, как уважительно к нему обращаются люди. Она гордилась им, наверное, впервые подумав, как ей повезло. Рядом с ней самый замечательный человек в Конохе. А может, и во всём мире. Сложный, упрямый, вредный, но всё равно лучший. Оглушённая этими мыслями, Сакура осторожно прижала руку к груди, пытаясь понять — на месте ли сердце? Потому что никогда ещё эмоции не переполняли с такой силой, что становилось больно.       — Деточка, держи себя в руках.       Сакура нахмурилась, оборачиваясь и глядя на Утатане Кохару. В её блеклых глазах светилась насмешка, тонкие губы изгибались в ехидной улыбке.       — Проявлять чувства так открыто неприлично.       — Не понимаю, о чём вы, — прохладнее, чем следовало, ответила Сакура.       — Всё ты понимаешь, — отмахнулась Кохару. — Поменьше отвлекай Хокаге. У него на первом месте Коноха, а уже потом молодая жена.       Если бы Какаши хоть раз рассказал о шпильках, которыми тычет Кохару, Сакура была бы готова. Но сейчас внутри клокотал гнев на вредную Старейшину, которая должна вызывать уважение почтенным возрастом и мудростью, а на самом деле беззастенчиво лезет в чужую жизнь.       — Я думаю, Какаши-сама должен сам решать, что важнее, — надменно ответила Сакура, глядя прямо перед собой. От этого разговора было неприятно, хотелось умыться, а лучше — скрутить Кохару и выбросить в окно.       — Вот об этом я постоянно и говорю, — назидательно проскрипела Кохару. — Слишком поздно наш Хокаге женился, да ещё и время выбрал не самое удачное. Или может, — она прищурилась, — он и не хотел особо, а кто-то заставил? Женские штучки придуманы не вчера, обмануть можно любого, даже самого умного и ловкого.       — Не знаю, на что вы намекаете, — голос Сакуры задрожал.       — Ни на что. — Кохару мило улыбнулась. — Мысли вслух. Всего хорошего, Сакура-сама.       Неужели кто-то ещё в Конохе считал так же? Что она заставила его жениться, что завлекла в свои сети, обманула, может, совратила? В памяти всплыл давний разговор о том, кто кого соблазнил. Тогда Сакуре было плевать на слухи, так что изменилось сейчас?       Ты. Ты изменилась, — проскрипел внутренний голос.       О чём думали люди, когда видели, что они нигде не появляются вместе? Когда видели, как оба пропадают на работе и не выглядят счастливой парой? Когда обсуждали их поспешную свадьбу и гадали, когда раскроются скандальные подробности? Как же она подставляла Какаши своим поведением, своим нежеланием быть рядом. А он как всегда терпел, молчал и делал вид, что всё в порядке. Ни одного упрёка, ни одного обвинения. Только покорное молчание. И опять: слишком хороший для неё. Слишком благородный, чтобы быть настоящим. У Какаши всегда и всё слишком, с перебором, возводясь в абсолют. А она… жалкая, глупая Сакура. Глупая Сакура, влюбившаяся в собственного мужа.       Она сидела рядом с ним, слушала спокойный, чуть ироничный голос, смотрела на пальцы, лежавшие на столе. И пыталась не утонуть в отчаянии, вызванном словами Кохару. Казалось бы, пустяк, но отчего тогда на душе так тоскливо? Сакура думала, что смогла избавиться от пустоты, но та не собиралась уходить, лишь притаилась на время.       — У вас прекрасная жена, Какаши-сама, — заметил один из феодалов, Такаши Като. Сакура улыбнулась — этот мужчина из всех гостей был самым приятным. Спокойный, рассудительный взгляд карих глаз, ласковая улыбка, показная мягкость, за которой скрывается твёрдость и привычка командовать. С такими людьми находить общий язык всегда было проще.       — Я знаю, — откликнулся Какаши и повернулся к Сакуре, улыбнулся глазами. Сердце подпрыгнуло, встрепенулось — как же ей хотелось узнать, что он думает! Прямо сейчас, когда смотрит на неё так, что мир переворачивается. Как много сейчас в его взгляде показного, и сколько — настоящих чувств? Насколько процент любви разбавлен привычкой притворяться?       — Вы ведь недавно поженились?       — Чуть больше трёх месяцев назад. — Какаши нехотя отвёл от неё взгляд.       — Должно быть, Сакура-сама удивительная женщина, раз смогла поймать такого завидного холостяка, — добродушно усмехнулся Такаши. И хотя в его словах не было и намёка на грязь, которой недавно её щедро полила Кохару, Сакура застыла.       — Она не просто удивительная, — по голосу было слышно — Какаши улыбается, хотя говорит серьёзно. — Она лучшая.       Сакура опустила голову, чувствуя, как полыхнули щёки. Как же хотелось, чтобы это было правдой! Каждое его слово — бальзамом по открытым ранам.       — Какаши-сенсей! — Наруто кричал с другого конца стола, размахивая руками. Тяжело вздохнув, Какаши закатил глаза и извинился перед Такаши.       — Некоторые ученики навсегда остаются детьми, с этим приходится смириться, — с улыбкой ответил Такаши, когда Хокаге поднялся. Следом ушла и Сакура — ей срочно надо было на воздух, слишком душно от собственных мыслей.       Ночь опускалась медленно, подступая к Конохе, зажигая первые звёзды. Духота, которой дышал день, разбавилась прохладным ветром с гор, в траве запели сверчки. Сакура обняла себя за плечи, подумав, что сейчас лучше бы оказалась в лесу, чем здесь, в зале, полном малознакомых людей, желающих провести как можно больше времени с её мужем. Если бы она могла забрать его сейчас, уговорить сбежать, а после, глупо хихикая, прятаться, наблюдая за тем, как гости гадают, куда они делись… Какаши провёл немало времени на подобных приёмах. Привык прятать раздражение и усталость, привык вести переговоры и небрежно подводить собеседника к нужной теме, заставляя делать нужные ему выводы. И пусть для него это не было чем-то, приносящим удовольствие, Какаши всегда с готовностью исполнял свой долг. А она… Устала от первого же приёма, хочет сбежать, всё бросить. И заставить всё бросить его. Сакура тяжело вздохнула — стыд обжёг, ядом мазнув по горлу. Глупая девочка. Плохая жена. Пустая Сакура.       — Устала? — он появился как всегда беззвучно. Просто встал за спиной, засунул руки в карманы, чтобы ненароком не опустить их ей на плечи. Не притянуть к себе, забивая лёгкие нежным розовым.       — Немного. — Сакура слабо улыбнулась.       — Ты так и не научилась врать, — заметил Какаши, покосившись на неё. — Скоро пойдём домой.       — А гости? Разве их не надо развлекать?       — Хокаге не клоун, чтобы развлекать других, — надменно произнёс он и вдруг улыбнулся — она заметила, как брызнули лучики из уголков глаз. — Они разберутся без нас, все важные вопросы мы уже решили. А завтра Шикамару поведёт развлекать.       — А Хокаге запрётся в башне, окружённый важными делами, — улыбнулась Сакура, но так и не смогла спрятать тоску, она прорвалась, жалкая, глубокая.       — Вообще-то у Хокаге завтра выходной, — осторожно ответил Какаши. — Это важно?       Тон, с которым был произнесён вопрос, заставил и без того колотящееся сердце пуститься в бег. Сакура повернулась к нему, глядя прямо в глаза, теряясь от ожидания в них. Чего он ждёт? Что ей сказать, чтобы разрушить очередной ряд и стать ближе?       — Я бы хотела, чтобы этот день мы провели вместе, — наконец сказала она, прикусив губу.       — Вместе? — Какаши усмехнулся, зло, горько. — А разве мы вместе, Сакура?       Он качнул головой и исчез, оставляя её одну. Домой они возвращались в молчании: не общем, каждый в своём. Сакура тяжело вздохнула, когда наконец распустила волосы. Встряхнула их, помассировала корни. Посмотрела на себя в зеркало, невольно вернувшись в утро. Когда он стоял напротив, касался кожи, опуская прядку на шею. Близко. Сейчас в спальне было тихо: Какаши уже лёг, как всегда на свою половину кровати, воздвигнув между ними непроницаемый барьер. Новый вздох, Сакура зажмурилась. Переоделась в шорты и майку, смыла косметику, вновь превращаясь в обычную себя. Не красивую, не роскошную. Тусклую.       Какаши скосил глаза, когда она вошла. Домашняя, родная, такая трогательная — перехватило дыхание. Защитить, уберечь, любить до потери сознания: мысли в голове ярко, чётко, цветным калейдоскопом. Он стиснул зубы, отвернулся к стене, закрыл глаза, когда матрас прогнулся под её весом.       — Спокойной ночи, — прошелестела Сакура, глядя на напряжённую спину.       — Спокойной ночи, — ровно ответил он, не двигаясь. Сжавшись в комочек, Сакура отвернулась, прикусила губу, но слёзы всё же выкатились из глаз, впитались в подушку.       Какаши лежал без сна. Слушал её дыхание, смотрел в пустоту. Привычное состояние, от которого нет спасения. Лабиринт собственных «нельзя», запечатанный в вечное гендзюцу сожалений. Он собрался встать, чтобы выйти на кухню — лежать так, рядом с ней, было слишком тяжело. Проще сбежать, чем повернуться и любоваться спящей Сакурой. Проще уйти. Какаши настороженно прислушался: ровное дыхание сбилось, она тихо всхлипывала, дрожала. Резко обернулся: Сакура лежала на спине, не двигаясь, глаза под веками — быстро-быстро. Рот скривился, она резко крикнула: нет! И проснулась. Потерянный взгляд, расширенные в темноте зрачки.       — Какаши? — позвала тихо, робко, потянулась к нему. — Ты где?       От отчаяния в её голосе его мир пошатнулся, рухнул. Совсем как тогда, там. Это ей снилось? Он потянулся к ней, обнял, прижимая к груди. Зашептал лихорадочно:       — Я здесь. Всё хорошо. Всё будет хорошо.       Она тихо всхлипнула, обвила руками, чувствуя, как стихает дрожь. Здесь, в темноте, снова тот незнакомец, что утешал, давал надежду, прогонял страхи. От облегчения кружилась голова. Сакура крепче обняла, словно хотела вплавиться в его тело, и, поведя носом по шее, мягко поцеловала. Пока он не опомнился, пока не оттолкнул: по коже короткими, нежными касаниями. Какаши застыл, его руки, поглаживающие её спину, замерли, но вот ожили, скользнули к плечам. Зажмурившись, с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку, Сакура взяла его лицо в ладони, ища губы — сейчас оттолкнёт. Но она хотя бы успеет украсть один поцелуй. Пальцы на её плечах дрогнули, сжались крепче, а в следующую секунду скользнули вверх, к волосам на затылке, притягивая к себе.