Останься

                    Ураган, безжалостный, сметающий все «нельзя» на своём пути — Какаши упустил момент, когда потерял контроль. Когда тепло её рук стало обжигать, а губы переместились от шеи к его рту. Пальцы сжались на плечах: сдержать порыв, оттянуть долгожданное, но такое болезненное чувство единения. Секунда, две… Какаши сдался. Пальцы скользнули в волосы на затылке, притягивая к себе, жестко впиваясь в короткие пряди. Губы по губам, сминая. Язык скользнул между, заставляя открыть рот шире, и поцелуй стал глубоким, влажным, грубым. Стукнулись зубы, Сакура шумно выдохнула, закидывая на него ногу. Потёрлась, чувствуя его растущее возбуждение.       Здесь, в темноте, они снова были теми, из недавнего прошлого. Когда влечёт лишь одно желание: слиться в единое целое. Неделимое. Необходимое. Нежность, ласка, трепет — всё осталось там, за стенами спальни. Забыв обо всём, задвинув все мысли, Какаши целовал её с пугающей жадностью, и Сакура отвечала тем же. Руки по спине, плечам, груди — спешно, лихорадочно избавляя от ненужной одежды. Губы, языки, дыхание — перемешалось, сплелось. Короткие вдохи — набрать воздуха в лёгкие и снова нырнуть в поцелуй, в чужую сладость, пока пальцы сминают кожу, а ноги обвивают, упираются пятками в поясницу.       Какаши переплёл их пальцы, завёл её руки за голову, нашёл горящий безумием в темноте взгляд — отражение собственного. Вошёл плавно, до конца, и громко, протяжно застонал — от этого звука Сакура задрожала, возбуждение вышло на новый уровень, неподвластный, пугающий, тёмный. Полумрак, лунный свет, скользящий по его плечам, его руки, прижимающие к кровати: всё слилось, смазалось, короткими вспышками по затуманенному сознанию. Сейчас Какаши ничего не давал, только брал, вбиваясь короткими толчками, не сдерживая эмоций, непрерывно, обрывисто что-то шепча, срываясь на высокие ноты гласных. Сакура пыталась разобрать, но за собственными стонами и поверхностным дыханием не получалось. Звуки страсти, неконтролируемой, спустившейся с поводка, заполнили спальню.       Отпустив её руки, Какаши сел на пятки, погладил ягодицы, прежде чем резко насадить Сакуру на себя. Она дёрнулась, пальцы заскользили по простыне, комкая, ища точку опоры. Тело — оголённый нерв, каждое движение — удар током, каждый толчок — короткий взрыв. На грани собственного сознания, когда кажется: ещё немного, и точно сойдёшь с ума. Какаши смотрел на неё, раскидавшую руки по кровати, выгибающую спину до хруста в позвонках, на то, как колышется её грудь в такт его движениям, и дышал с тонкими хрипами, приближая обоих к концу. Пытался сдержаться, когда почувствовал первый спазм, сжавший член, но не смог — коротко, громко вскрикнул, запрокидывая голову, делая несколько последних, хаотичных толчков. Нехотя разжал пальцы, продолжавшие сжимать её ягодицы, упал рядом на подушку, шумно дыша.       Сакура мгновенно прильнула к нему, обвила руками, обжигая прерывистыми выдохами грудь, потёрлась носом. Говорить не хотелось. Разговоры пугали, обещая очередной шаг к пропасти, заполненной общим отчаянием. Разговоры превращали в незнакомцев, чужих, далёких. Поэтому сегодня за них говорили губы — Какаши осторожно приподнял её подбородок, лениво, неспешно поцеловал. Втянул нижнюю губу, обвёл языком верхнюю, расслабленно, запечатывая любые слова, которые она сейчас могла произнести. Если бы только захотела. Но Сакура не хотела. Пусть эта ночь не заканчивается. Пусть они снова только вдвоём. Пусть его руки по телу неспешно, а расслабленность проходит, заставляя разгораться потухшее желание.       Какаши боялся отпустить её. Боялся остановиться, разжать руки, перестать целовать. Боялся горечи, которая придёт моментально, стоит перевести дух и понять, что произошло. Сейчас он точно знал, что нужен ей. И так же давал понять, как сильно она ему нужна. Снова открытый, снова беззащитный. Перед ней, как на ладони. Понимает ли она это, или просто позволила себе короткий миг наслаждения, забывшись?       К рассвету Сакура уснула. Уронила голову ему на грудь, а он ещё некоторое время продолжал неспешно гладить спину, выводя узоры. Выписывая: я тебя люблю. Добавляя к обычной фразе один иероглиф, чувство, которое никогда не сможет передать словами. Твоё счастье важнее, чем моё собственное. Осторожно переложив её на подушку, Какаши нежно подул на закрытые веки, убрал растрепавшиеся волосы с лица и невесомо поцеловал припухшие губы. Потом неслышно вздохнул, поднялся и отправился в душ.       — Хочешь попасть на аудиенцию к Хокаге, приходи на рассвете к Камню Памяти.       Цунаде возникла из утреннего тумана, как алкогольный призрак, слегка пошатываясь, насмешливо глядя на Какаши.       — Вы что-то тоже зачастили сюда, Цунаде-сама, — ответил Какаши, не сводя глаз со списка имён.       — Здесь слишком много людей, с которыми я люблю… любила выпить когда-то. — На секунду лицо исказила застарелая боль, но тут же пропала, скрывшись под маской беззаботного веселья. Цунаде усмехнулась, отвела взгляд от Камня и посмотрела на Какаши: — Разве у тебя не выходной сегодня? Отличный повод отоспаться.       — Ещё успею, — лаконично ответил Какаши. Сейчас он сутулился ещё больше, казалось, плечи вот-вот сойдутся на груди.       — Ты вообще сегодня спал?       — Нет.       — А ложился?       — Ложился. Не получилось заснуть. — Какаши еле слышно вздохнул, Цунаде скорее почувствовала этот звук.       — Надеюсь, всю ночь разговаривал с Сакурой. — Цунаде выделила слово и многозначительно поиграла бровями. Какаши одарил её долгим нечитаемым взглядом и снова отвернулся.       — Кому-то пора обзавестись собственной личной жизнью и перестать лезть в чужую.       — А кому-то пора обзавестись мозгами. Твоя рефлексия мешает управлению Конохой.       — Зря они выбрали меня, — пробормотал Какаши. — Я не достоин поста Хокаге. Я вообще мало чего достоин.       — Сакуры, полагаю, тоже? — склонив голову набок, поинтересовалась Цунаде. На этот раз вздох вышел достаточно громким, чтобы можно было его различить в порыве налетевшего ветра. — Баран, — она закатила глаза. — Когда ты перестанешь перекладывать чужую ответственность за решения на свои плечи? Старейшины знали, кого выбирать, на то они и Старейшины. И Сакура тоже знала, иначе не позволила бы себе… много чего не позволила.       Она подошла ближе, обдавая густым запахом свежего перегара, легонько толкнула плечом.       — Какаши-сама, ты самый большой любитель пафосных речей, обращённых к самому себе, из всех, кого я знаю. Думаешь, лучше топить чувство вины в саке? Поверь мне, я-то знаю, что это не выход.       — Потому что выхода нет, — ровно ответил он. — И никогда не будет.       — Ты годами отращивал дзен, пора заняться отращиванием мозгов, — проворчала Цунаде. — Рядом с тобой такая светлая, добрая девочка, и вместо того, чтобы под руку с ней шагать к свету, ты продолжаешь цепляться за привычную тьму.       — А что, если вместо того, чтобы шагать к свету, я затяну её в эту тьму? — горько бросил он, резко повернувшись.       — Если будешь продолжать в том же духе, затянешь, — жестко ответила Цунаде. Вздохнула и достала бутылочку саке из кармана. Какаши покосился на неё, но ничего не сказал.       — Ты знаешь, что есть мозгоправы, за приём у которых надо платить деньги? — задумчиво протянула Цунаде, отпив прямо из горла.       — Советуете к ним обратиться? — усмехнулся Какаши.       — Советую начать платить мне, — хмыкнула Цунаде. — Знаешь, мне доводилось встречать горных баранов, такие упрямые твари. Цепляются за крохотные выступы в скалах, проявляют просто чудеса ловкости. Но иногда, вместо того, чтобы прыгнуть вперёд, на кажущуюся верной дорогу, срываются вниз, выбрав не тот путь.       — Очень глубокомысленно, — ехидно протянул Какаши.       — Очень, — кивнула Цунаде и хитро прищурилась. — Иди домой, Какаши.       — А вы?       — А я… Я посижу тут, с собеседниками умнее и приятнее тебя.       С этими словами она расположилась прямо на земле, скрестила ноги и деловито извлекла ещё одну бутылку.       Коноха только начала просыпаться. Хлопали двери, открывались жалюзи магазинов, редкие загулявшие прохожие спешили домой. Решение идти пешком было неудачным: Какаши понял это, когда третий подряд человек уважительно склонил голову. Возможно, это было и к лучшему, пусть видят, что Хокаге не отдыхает даже в собственный выходной. Однако, размышляя о словах Цунаде, Какаши всё больше склонялся к мысли, что хочется посидеть в тишине. И напиться. Бросить всё, уйти в лес, отпустить себя и подумать. Как будто он не занимался этим последние несколько недель. Только и делал, что думал, думал, думал, а ответов на вопросы всё не находилось. Как вести себя с Сакурой после сегодняшней ночи? Делать вид, что ничего не произошло?       Стены остались на месте, обиды вытягивали шею, напоминая о себе, недоговорённость потягивалась, выбираясь под руку с пустотой. Ноги сами вели к дому, Какаши даже не задумывался, куда идёт, пока не остановился на пороге бывшей квартиры. Она всё ещё числилась за ним, и, не раздумывая, он просто толкнул дверь и вошёл. Квартира встретила запахом тепла и пыли. Пустая, смотрела с немым укором, так и не получив нового хозяина. Медленно пройдясь до кухни, Какаши провёл рукой по столу, потёр кончики пальцев от серого налёта. Здесь он провёл не так много времени, если считать всю жизнь одной сплошной миссией. Но всё же, было тут что-то незаметное, родное и необходимое.       Беззвучно усмехнувшись, он стянул маску, прошёл в спальню и рухнул на узкую кровать. Столько размышлений, тревог, страхов видели эти стены. А ещё — зарождающееся чувство, которое принесло с собой настоящее отчаяние и тянущую, постоянную боль. Если бы можно было заставить сердце перестать биться, он бы сделал это сразу, как только понял, что Сакура заняла в нём слишком много места. Отважная, честная, порывистая — он восхищался ей, наблюдая, как растёт, как превращается из шестнадцатилетней девушки во взрослую, самоотверженную, невероятно притягательную женщину. Снисходительно говорил сам себе, что это обычная гордость учителя своей ученицей. И позволял думать снова и снова, воскрешая в памяти выражение её лица, звук голоса. Изгиб талии, то, как она прикусывает губу, когда задумывается о чём-то, блеск глаз, когда пытается убедить. Когда эти мысли из невинных стали более глубокими, тёмными, запретными? Когда желание обладать ей начало неотступно преследовать, превращаясь в одержимость?       Какаши вспомнил тот день, когда услышал её голос под окном, и сердце тут же встрепенулось, прыгнуло к горлу, а тело обдало жаром. Тогда ему стало страшно. Слишком много стало Сакуры в нём самом. Она пробралась незаметно, и всё, что ему оставалось с того дня — вытравливать чувство по капле, с обречённостью замечая, как оно возвращается с новой силой, топя сердце в непрерывной, но такой сладкой боли.       Он разрешал мечтать о ней, когда оставался один. Как мазохист, перебирая мелочи прошлой встречи, думал о том, что мог бы сказать или как себя повести, чтобы… На этом мысли обрывались. Какаши знал — одно неверное слово, и о том, чтобы просто видеть её, придётся забыть. Кто он для неё? Наставник, друг. Быть может, друг близкий, но от этого не переставший быть просто другом.       Когда узнал, что она попала в плен, впервые за долгое время ослушался открытого приказа ждать. Ждать, когда вернётся Наруто, подождать всего сутки, а может, даже несколько часов. Не послушал. Бросился за ней, не думая о последствиях. Вообще растеряв остатки разума, влекомый одной мыслью: только бы не опоздать. Эмоции привели к фатальным последствиям, спутали разум, лишили хладнокровия. И, как итог, он сам оказался в плену. Смотрел в её напуганные, огромные глаза и чувствовал, как всё трещит, рвётся внутри в желании защитить. В позорной беззащитности. Она могла и дальше жить своей привычной жизнью. Если бы он проявил чуть больше сдержанности, хладнокровия. Могла бы ждать Саске и надеяться на чудо. А он это чудо собственноручно отобрал. Эгоистично отобрал. А теперь не знает, что с ним делать. Что делать с ожившей мечтой, которую они оба разорвали в клочья.       Погода портилась на глазах — только что проглянувшее солнце заволокло бледной пеленой, с гор наползали чёрные тучи. Ветер стих, утро задышало приближающейся грозой, давя на плечи ожиданием. Какаши вышел из квартиры, посмотрел на небо и качнул головой, складывая печать. Поднялся на крыльцо, толкнул дверь и тут же упёрся в испуганный взгляд ярко-зелёных глаз.       — Думал, ты ещё спишь, — сказал тихо, настороженно. Прощупывая её реакцию, пытаясь понять, как себя вести.       — А я думала, что ты в Башне Хокаге, — так же осторожно сказала она. Думала, ты опять ушёл и бросил меня одну — читалось в её взгляде.       — У меня всё ещё выходной, — напомнил он, разуваясь и проходя в гостиную. Сакура сидела за столом на кухне, не сводя внимательного взгляда. Руки, сцепленные в замок, лежали перед ней на столе. Когда проснулась одна — только горько вздохнула — ничего другого она не ждала. Наверняка Какаши жалеет о том, что поддался эмоциям. Наверняка не хочет её видеть. Но сейчас, когда от приближающейся грозы звенел каждый натянутый нерв, а внутри всё замирало, возвращая в ужасную ночь, в очередной раз разделившую жизнь на до и после, его появление потрясло. Словно почувствовал её на расстоянии. Понял, что нужен. Сакура хотела броситься к нему, но сдержалась, сжала пальцы, заставляя себя сидеть на месте.       Раскат грома заставил её вжать голову в плечи и зажмуриться. По телу прошла дрожь. Какаши нахмурился — она никогда не боялась грозы. Подошёл ближе, присел перед её стулом на корточки, накрыл широкой ладонью сцепленные ладошки.       — Всё в порядке?       Сакура плотно сжала губы, всхлипнула, из глаз брызнули горькие слёзы. Растерявшись, Какаши смотрел на неё, совершенно ничего не понимая. Новый раскат грома вырвал короткий всхлип из груди, и в следующую секунду Сакура уже обнимала его за шею, дрожа всем телом. Он взял её на руки, отнёс в гостиную, сел на диван, крепко прижимая к себе, поглаживая, всё ещё не понимая, но начиная догадываться. Горечь оседала на губах, и, чтобы смыть её, Какаши стянул маску, прижался к макушке, нежно целуя. Снова и снова, шепча, что теперь всё в порядке. Что ей нечего бояться. Что он рядом и никогда не оставит.       Дождь хлынул, забарабанил по крыше, размыл очертания деревьев за окнами. В гостиной стало темно, туча повисла прямо над домом, белые всполохи выхватывали бледные лица, грохот грома заглушал слова. Сакура стихла, чувствуя себя как никогда легко, будто кто-то снял огромный груз с души, и этим кем-то был Какаши.       — Тогда тоже была гроза? — тихо спросил он.       Она кивнула, пряча лицо на его шее. Обняла крепче, будто боялась — исчезнет. Но Какаши никуда не исчезал, только сильнее обнял в ответ, неспешно перебирая волосы на затылке. Напряжение постепенно отпускало, сидеть так было уютно, правильно. Естественно. Её ладонь сползла с шеи на грудь, и он нашёл её, поднёс к губам, поочерёдно целуя пальцы. И это тоже было естественно. Не в темноте, не ночью, не под влиянием оглушающей страсти. Просто делясь своей нежностью, переполняющей внутри, стремящейся вырваться наружу.       Сакура замерла, и тут же выдохнула, потёрлась носом по щеке, слабо улыбнулась. Так непривычно и в то же время так по-настоящему было сидеть здесь и сейчас. Она приподняла голову, глядя на него: прикрытые глаза, то, как он приоткрывает губы, касаясь подушечек пальцев. Почувствовав её взгляд, он приподнял веки, улыбнулся в поцелуй. От мягкого света, которым зажглись его глаза, Сакура вспыхнула, задохнулась. Смутилась. Но смело смотрела на него, не пытаясь отвернуться. Слабо улыбнулась в ответ. Происходящее было настолько нереальным и интимным, что захватывало дух. Сердце билось гулко, с перебоями, а в ушах стоял шум: она слышала, как рушится ряд за рядом его стена.       — Ты уже завтракал? — тихо спросила она. Он, продолжая держать руку у губ, покосился на часы — половина девятого — и отрицательно промычал. Только сейчас почувствовал голод, такой дикий, словно не ел несколько суток. Желудок Сакуры заворчал, она смущённо усмехнулась и покосилась на кухню. Вставать не хотелось. Словно читая мысли, Какаши легко подхватил её на руки, отнёс на кухню и усадил на стол. Скинул жилет, оставаясь в одной водолазке, повёл плечами и повернулся к холодильнику. Хмыкнул, выразительно посмотрев на пустые полки. Сакура пожала плечами. Болтать ногами, сидя на столе, смотреть, как он пытается что-то придумать из остатков овощей и нескольких яиц, слушать свист чайника и затихающий шум грозы, переросшей в простой ливень — сейчас она чувствовала себя самым счастливым человеком на свете.       Словно ничего не менялось, и они были просто друзьями, которые решили провести время вместе, пока остальные слишком заняты. И опять эта двойственность уколола остро, заставив сердце сжаться. Сакура тряхнула головой — теперь всё будет по-другому. Она ведь может соскользнуть со стола, обнять его со спины и уткнуться подбородком между лопаток, глядя на серые пряди на затылке. А он тихо хмыкнет, улыбнётся и накроет её руки своими. Или нет?..       Сакура нахмурилась собственным мыслям. Сердце забилось испуганной птицей, в животе резко образовалась пустота. Она может сделать этот шаг. Она должна его сделать. Обнять и дать понять, что им пора перейти на новый уровень. Что, кроме обжигающего внутренности секса, между ними может быть обычное тепло, доверие и… любовь. Сакура знала, что должна это сделать, но продолжала сидеть, болтать ногами, будто приросла к столу. Она это сделает. Но только чуть-чуть позже.