Все цвета радужки

Несколько дней спустя, вечером, вылавливающий баги из грядущего обновления сети Серый, как бы между делом сообщает: - Завтра будет Птиц. Гром, как раз пытавшийся вычислить, куда его Серёжа потащит завтра, в один из немногих полностью совпадающих их выходных, кивает, и только потом спрашивает: - Нахрена? Серый пожимает плечами, одновременно делая в воздухе неловкий, но изящный, явно скопированный у другого жест, резко обрывающийся взмахом вверх. И в этом жесте Гром чувствует, как Сергей несколько часов пытался вызнать то же самое у Птица, но внятного ответа так и не получил, поэтому и позволил занять тело. Ненадолго, вряд ли больше дня, чтобы не успеть кому-либо навредить – всё равно Игорь будет рядом. А парой секунд спустя Серый закрывает ноут, выдыхает долго, дуя губы, моргает, произнося по буквам: - Достал. Игорь присвистывает, укладывая сероглазого на себя. Достать Серого – почти невозможно, в его личности попросту не заложено недовольство и злость, но Птиц, видимо, очень постарался. Серый тянется, подставляя голову под руку, закрывает глаза, дышит мерно, успокаивая их обоих. Серёжа в тот вечер так и не появляется, но, наверно, это и к лучшему – Грому самому успокоиться надо, а с Серым это получается особенно быстро и легко. Если у кого завтра и будет выходной, то у остальных личностей от Птица.

***

Гром не собирается отходить от Птица, поэтому утром нужные ему предметы привозит Димка. И даже почти не косится, передавая пакет, просто краснеет до просвечивающих насквозь ушей. Игорь только хмыкает – он ничего такого не попросил, но Дубин, кое-как смирившийся с мыслью о том, что он встречается с Разумовским, и знающий истинную историю, не может не смущаться, думая не о том. Ну, почти не о том. Птиц появляется поздно, ближе к полудню. Игорь этого ждал – тот, очевидно, ночная пташка, поэтому сам Гром тоже выспался, на всякий случай. Вальяжный, в одном халате и мягких штанах на босу ногу, сверкает цитрином глаз, подбешивает одним своим видом. Гром знает это, и по себе, и по ровным строчкам Сергея в тетради, и по разговору с кареглазым воплощением Разумовского. - Как бы это не казалось абсурдным, но Птиц – это личность Защитника. Просто методы обеспечения этой защиты у него… нетривиальны. Птиц способен как нападать сам, посчитав, что превентивная защита выгодней, и даже провоцировать, проверяя и ища того, кто может встать на защиту Серёжи вместе с ним. Гром пару минут очумело обдумывает эту тираду, после чего уточняет: - Так его авантюра с Чумным и загадки для меня… это что, брачные игры были? Сергей вздыхает, но кивает, легонько краснея. - Большей частью, что не являлась "злодейскими" планами Разума - да. Я же сказал, его методы весьма… специфичны. Поэтому, Гром ждёт. Гром терпит. Птиц начинает издалека – как по расстоянию, так и по смыслу, издевается, подначивает, подгоняет. Игорь молчит. Смотрит, подчас пристально, но в гляделки не ввязывается, опускает взгляд первым. И скоро Птица пронимает. Парой часов спустя он фыркает, так и не добившись результата, начинает бродить по огромной квартире за Громом следом, но на улицу даже не просится, опять подначивает, но изредка, проверяя, следит ли Игорь за ним. Игорь следит. Что бы он не делал, но следит, аккуратно, искоса, не нарушая границы чужого восприятия, но постоянно. На обеде молча подкладывает Птицу самые вкусные кусочки и мягко, но непреклонно, отбирая бутылку с алкоголем. За стол с ним Птиц так и не садится, кривится, поглощая пищу стоя. Птиц косится. Птиц изучает, склонив голову вбок. Птиц молчит. Ворчит, бубнит что-то под нос, огрызается, но пару часов спустя Гром обнаруживает его у себя под боком на диване. Под хорошее кино расслабляются они оба, и Гром, следуя недавней привычке, кладёт ладонь на рыжую голову. Звук, издаваемый Птицем, даже стоном не назвать. Это урчание и клёкот воедино, это требование и мольба. Это резко схваченный за запястье Гром, чьи пальцы заставляют глубже погрузиться в волосы. Птиц кладёт голову Игорю на колени, вибрирует от удовольствия горлом, посылая по бедру мурашки. Дышит жаром, царапает выкрашенными в черный когтями кожу под тканью, мягко, лаской, властно. Гром перебирает пряди, не рыжие даже – именно огненные, яркие от отравы. В природе всегда так, кто ярче, тот либо смертью себя изукрасил, либо пару привечает. И чем цвета гуще, тем желание мощнее. - Кун-ут-Калифи. – Бормочет себе под нос Игорь. Волосы, кстати, у всех них тоже отличаются, и Гром даже не знает, возможно ли. У Серого оттенок ближе к русому, к невозможно-пепельному, невнятный, неопределённый, но светлый, и волосы кажутся короче, чем у остальных. У Серёжи – яркий, но тёплый, мандариновый цвет и мягкие волны. У Сергея цвет очень близок к тому, что у Серёжи, но золотых бликов больше, а сам контур прически строже. У Птица пряди вьются. Легонько, закругляясь на концах, и действительно чем-то перья напоминают, то ли мягкостью, то ли структурой. Птиц, хватаясь за него, как лиана за древо, приподнимается, смеётся, жаркий, легкий, живой самум. Жмурит очи, лижет узким кончиком багровые от прилившей крови губы, жжет кромку уха выдохом: -Ка-ли-фи. Игорь, впрочем, не удивлён, с Птицем всё только так: либо брак - либо бой, либо стон – либо вой. Ладонь падает на травлёный рыжиной затылок, пригибает, впечатывая багровые от горячей крови губы в собственные. Лопатки смыкаются капканом, чуть не зажимая острыми гранями ладонь, ведущую по позвоночнику. Птиц шипит в губы, вскидывается, когда пальцы, пробравшись под резинку штанов, мягко нырнули в расселину и натыкаются на нечто… инородное. О. Оу… Птиц снова шипит, сам пускает когти в темные короткие волосы, когда пальцы касаются снизу снова. Настырнее, но аккуратно, по кругу обводя упругое основание. - Иссдеваешься? – Шипит Птиц – куда там змеям! До восторженного кипятка в паху. – Твоя работа, пёсс? - Не-а. – Ухмыляется Гром, прикусывая его кадык, одновременно давя пальцами на основание пробки, загоняя ту чуточку глубже. Игорь до такого просто не додумался, даже если и знал, чем всё закончится, то наверняка бы всё обернулось тем же, что в прошлый – в первый, раз, спешной, голодной дрочкой, расцарапанной спиной и курткой, да чуть не откусанными Птицем яйцами. Игорь обязательно расцелует Серого – больше некому. Серёжа бы до такого не дошёл, застеснялся бы, Сергей, может и подумал бы о подобном, но не стал бы рисковать выводить из себя Птица ещё сильнее, одновременно соблюдая границы желаний чужой личности. А вот Серый, при всей немногословности, отлично понимает, что тело-то у них одно, и в случае чего, болеть будет у них всех. Да он и единственный, кто совершенно спокойно делает в интернете заказ, парой жестов договорившись о нём с Игорем, и также невозмутимо встречает краснеющих курьеров. Да и Игорю, видимо, утром не показалось, что рыжая тушка сонно покачиваясь зачем-то в ванную шла… Халат сползает с мнимо-хрупких, островатых плеч черным маревом, падает куда-то вниз, к ногам, щекоча поясницу. Птиц цепляется за его плечи, дергается, когда Гром, содрав штаны, аккуратно придерживая основание, медленно, проворачивая, вытаскивает пробку. По пальцами, по бедрам и ягодицам тут же течёт вязкая, нагретая нутром влага – Гром первым делом научил Серого не жалеть смазки. Когти в типичной птичьей повадке перебирают по плечам, нервно, предвкушающе. Птиц смотрит искоса, чует размазывающие смазку пальцы на своих бёдрах, видит на чужой коже, но ждёт. Просто губы кривит, силясь скрыть клыки, до поры, до времени. Игорь улыбается, ухмыляется ему в лицо, аккуратно, невесомо обнимая руками талию. И резко, в одно движение нанизывает на себя.

***

У Грома болит всё, что только может болеть, кроме головы. Потому что Птиц – это пиздец, и лучше бы у него был клюв, потому что эта пернатая зараза обожает кусаться и затачивать о чужую спину свой маникюр. Грома так ни одни грабители и преступники не выматывали, как один Птиц. И синяков столько на нём не оставляли. И пока Игорь лежит пластом на животе, Серый аккуратно, вдумчиво, методично, замазывает регенерирующей мазью все повреждения. Это он, точно он, потому что Гром помнит взволнованные голубые глаза Серёжи, и беспокойное бурчание Сергея пополам с поисками по всему офису аптечки. Что Серёжа, что Сергей – суетные без меры, и Гром мягко прогоняет их в глубину тела парой фраз, всерьёз собираясь заняться ранами самому. Честно-честно, только полежит ещё чуть-чуть, оклематься. Господи, Гром себя таким заезженным не чувствовал, даже когда его джип сбил. А Серый – он простой. Он почти пустой, и ни суеты, ни страха в нём нет. Он делает то, что должно, на их общее благо. Ладони у него чуть крупнее, чем у остальных, к труду привычные, Гром даже мозоли различает. Позже, чуть позже, когда Сергеем отослан очередной курьер, Игорь чувствует тонкие, музыкальные, нервные пальцы неожиданно скурпулёзно, точечно, умело, накладывающие повязки да компрессы. Серёжа виновато прикусывает губу, пока Сергей деловито довязывает узелки, чтобы ничто не спало. Гром, ломко подняв взгляд, любуется тем, как сплавляются их черты, вроде бы, одни и те же, но разница чувствуется в каждой детали, сейчас причудливо смешанные, как стекло в калейдоскопе. Как левый карий и правый голубой глаз на одном лице. - Хэй. – Гром ловит подрагивающую руку, прижимается губами к запястью. – Всё нормально. Я знаю, что не хотел навредить. Просто пометить. Просто иначе не умеет. Птиц – он такой. Капризный, манерный, жадный. Опасный, острый, диковинный. Но уже свой, ручной, просто одичавший без хозяйской руки. Вот и то ластится под ладонь без меры, то укусить норовит, пометить, чтобы не отобрали. Не люби – не отдавался бы так жадно, не стонал бы взахлёб, не сжимал, из последних сил, когда сам уже кончил, стремясь одарить удовольствием другого. Под губами пульс учащенный, сдвоенный. Сергей морщит брови, виновато их сводя, Серёжа охает, но секунду спустя веки опускаются, а сердце быстро, всего за несколько ударов приноравливается к другому, математически-выверенному ритму. Серый садится на диван перед Громом на корточки. Смотрит прямо, после наклоняется, касается губ своими, на секунду, две, запечатывая, словно клятву, хриплое, веское: - Мы любим тебя. Игорь смотрит в сияющие серебром глаза и кивает, чувствуя, как его небритые щёки полыхают румянцем. Серый улыбается. Сверкающими драгоценным мифрилом глазами и почти ровной, чуть-чуть приподнятой на концах линией тонких бледных губ.

***

- Кстати, а что в пакете было? Серёжа любопытно косится голубыми глазами на так и стоящий отдельно принесённый Дубином пакет. Гром хмыкает, но передаёт, позволяя Разумовскому посмотреть самому. Понимающий хмык Серого сменяется прикушенной губой Сергея, а затем - улыбкой Серёжи и хитрым, незнакомым хихиканьем. - Ну как? Сережа смеётся, прикладывая к себе смирительную рубашку, проверяя размер. - Птиц в восторге. Сказал, что в следующий раз нужно её на тебя надеть. Гром пожимает плечами, тоже улыбаясь. Может, хоть так удастся уберечь спину от чужих когтей.