Все цвета радужки

Мерно движущиеся при подтягивании мышцы выглядят гипнотически. Завораживающе. Игорю кажется, что он до сих пор спит, и это может быть правдой, учитывая то, что вернулись они заполночь, а сейчас нет даже шести. Игорь прислоняется плечом к стене, любуется в пол-глаза, то ли спит, то ли грезит наяву. Сил удивляться нет, он просто в который раз отмечает, насколько Разумовский поразительный. Он знает, что его парень гений, красив, как ангел (или как черт, в зависимости от личности), но Гром подчас забывает, что тот ещё и физически силён. Серёжа выглядит хрупким, его хочется оберегать. Сергей – изящным. Птиц и вовсе воздушен по природе своей. Разум такой тощий, что удивляешься, в чём душа держится, да как кости кожу не прокалывают. И только когда Разумовский полностью лишается одежды, когда его касаются не только взгляды, но и руки, Игорь вспоминает, что его бешено любимый и просто бешенный человек, не уступает ему физически. И не только из-за пресловутой дичи, что делает любого безумца сильнее обычного человека, нет – Разумовский работал над собой, развивая не только ум, но и тело. Завершив серию подтягиваний, Разумовский бесшумно опускается на пол босыми ступнями, отпускает руки, берётся за полотенце, вытирается. Пота, как такового нет, лёгкая испарина, подтверждающая привычность нагрузки и контур мышц блестящей нитью влаги. Взгляд следует за тканью, но невольно замирает на груди – гладкой, четкой, безволосой, и от того раскроивший её крестообразый шрам виден особо хорошо. - Я не знал, что у тебя есть шрам. – Сонно шепчет Игорь, потирая глаза. Разумовский поворачивается к нему, и пусть Гром догадывается, кто перед ним, нужно знать наверняка. Сильные руки, челка на другом боку, остальные волосы небрежно завязаны в низкий хвостик над самой шеей… - Потому что он есть только у меня. У Игоря мурашки бегут по спине от этого голоса. Низкого, хрипловатого от долгого молчания. Разумовский в одну секунду оказывается рядом. Смотрит, устало усмехаясь, своими невозможными глазами. Серо-зелеными. А глаза действительно красивые, оттенки не сплавленны воедино, до блеклого подобия, но и не чередуются равными рваными кольцами, а плавно переходят один в другой, сверху вниз. Сверху – чуть затемнённое тенью от века серебро, быстро перетекающее в насыщенный малахит. Нет, не быстро – стремительно. Стремительность – сила, помноженная на эфемерность. Игорь видел, как взаимодействуют другие. Слаженно, сходно, вместе. Игорь помнит левый карий и правый голубой глаз на одном лице. Помнит, как личности этой ночью действовали сообща, успокаивая его. Но это… другое. - Зачем он тебе? Этот шрам? Разумовский касается рубцов кончиками пальцев, смотрит на собственную руку, заново пробегая подушечкой большого по остальным, словно вспоминая ощущение что было только что. - Чтобы помнить, что я – сам себе худший враг. В этом нет ни капли саморазрушения, только столкновение взглядов нескольких сильных натур. - Ну ты даешь, Сер… Серёга? – Игорь не знает, может ли он называть этого Разумовского Серым, или Разумом, или как-то иначе. Это не взаимодействие, какое было у Сергея и Серёжи, когда те оказывали ему первую помощь. Больше всего это похоже на…добровольное подчинение. Или симбиоз. - Имена нужны больше для классификации, мы сами всегда знаем, к какой части себя обращаемся. А ты всегда обращаешься к нам. Называй как хочешь, не ошибёшься. – Это всё ещё голос Серого, хотя Грому не привычно слышать от него так много слов. Рациональное зерно в этом есть, и Игорь кивает, зевая, и тут же спрашивает, надломив бровь. - А кто шрам оставил, Птиц? - Нет. Серёжа. – Подходя к брусьям, поясняет тот, с лёгкостью поднимая тело в воздух. Игорь присвистывает, заново приглядываясь к шраму. И замечает, что он не единственный – на шее есть ещё один, узкий, почти незаметный под волосами. И ещё, и ещё… Кажется, эта версия Разумовского хранит в себе все их шрамы, словно память эйдетика – каждый миг боли. Серёга переворачивается на брусьях, поворачиваясь к нему лицом, продолжает ответ: - За то, что Птица с поводка спустил. Без одобрения других, вне опасности и надолго он появлятся не может. Разум подговорил Серого и они втроём перехватили контроль. Кстати, бутылкой тебя вырубил именно он. Серёга перешёл к следующему упражнению, а Игорь задумался, вспоминая. И таки-вспомнил. - Серый. – Простой и понятный, верный Серый. Больше некому. Разум бы его заговорил так, что Игорь поверил бы в то, что это он – Чумной. Птиц – глаза бы выцарапал или сжёг. А Серый просто сделал то, что нужно было – вырубил угрожающего им мента, выгадав время на обсуждение ситуации другими личностями. - Разум – ничто без воли. Без терпения. Без нашего чуткого, преданного, строгого к себе металла. – Челюсть Разумовского поднимается чуть выше, словно напевно восхваляющий другого Разум щёкотно и мягко ведёт по лицу Серого кончиками пальцев. Разум – тот ещё нарцисс. В том плане, что любит себя безмерно. Других себя, как Серого, например, от которого он, кажется и вовсе без ума, раз позволяет собой управлять. - Раздевал тоже он? Под машинально поджавшемуся животу майора скользнули пальцы, поглаживая. Нет, не пальцы – взгляд, но тот был настолько тяжелым и острым, что ощущался кожей. - Раздевал – да. Лапали – все, кто не успел убраться в подсознание. Хотя, твоя привычка не носить белья некоторых изрядно… смутила. И обрадовала. Игорь не может не вспыхнуть, представив себя, обнажённого, в окружении, в ласке, десятка рук, знакомых, схожих, и при том – неуловимо разных. Однако, он слишком мало спал, чтобы его воодушевление выражалось чем-то большим, чем румянцем. - Чо не спишь? – Силясь хоть как-то скрыть смущение, бурчит он, потирая шею. - Перевозбудились. - Опять? – Весело удивляется Гром. Разумовский хмыкает, удерживая планку. - Не в том плане, Игорь. Эмоционально. В голове жуткий бардак – ты же нам в любви признался, в первый раз. Сон слетел разом. Гром почесал затылок, потоптался на месте, а после просто закрыл лицо рукой, протяжно вопия: - Бляяя… Откуда-то сверху послышался смешок Серёги – ниже, чем у Разума, раскатистей, но громче, чем у Серого. Упруго хлопнули маты, принимая на себя спрыгнувшее вниз тело. Разумовский встал, так внезапно оказавшись слишком, слишком быстро, слишком близко. Отвёл чужую руку от красного лица, любуется, улыбается одними глазами. - Вот и бесятся, сидят, решают, как тебя дальше любить. - А может, не надо? – С какой-то безнадёжной нежностью тянет Гром. Серёга навстречу клонится, трётся кончиком носа о чужой, глаза прикрыв, тянет так, чуть насмешливо. - Надо, Игорюш, надо. Как это: тебя – да не любить? – У Серёги веснушки – золочёной полозовской чешуей из уголков глаз к вискам, так и хочется пальцами все проследить, проверить, не выступает ли ребристый узор невесомо на коже. Одной рукой – да по позвоночнику, медленно так, как по струне, до отзвука, до стона. Игорь вспоминает десяток рук на себе, дрожит, придвигаясь плотнее. Другая – на шею, мажет ключицы, грудь, правый заострившийся сосок подушечкой пальца. Чтобы через секунду, выдохом обжечь, губами прихватывая. У Разумовского глаза – драгоценное горнило, крутят водоворотом, мысли топит. Игорь задыхается, от темного, топкого желания, которое он осознал совсем недавно, но всё никак не позволит себе его утолить. Напоследок лизнув языком темную горошину, Разумовский выпрямляется, хмыкает, смотря как затуманиваются глаза Игоря, берёт позабытое полотенце. - Мы тебя не торопим, Игорь. Мы умеем ждать, но… Посмотрим, сколько ты вытерпишь сам. – Улыбка Разума на бледных губах Серого смотрится как родная, по-особому, по-доброму издевательски. Разумовский выходит из комнаты, нарочно касаясь его плечом. Игорь прижимается спиной к стене, немного сползая вниз. Он думал, что Разумовский был его мечтой. Теперь тот стал ещё и эротическим кошмаром.

***

Нельзя сказать, что всё налаживается, потому что всё и так было хорошо. Просто стало ещё лучше, ещё легче. Теперь Игорь, кажется, может различить их по одному ощущению, что каждый несёт с собой. И особенно яркие смеси – тоже. Игорь наслаждается тем, как переплетаются оттенки и цвета в радужке глаз, как сочетаются нотки запахов, не всегда удачно, но всегда – приятно и знакомо. Игорь учится лепить пельмени у Прокопенко под присмотром Серёжи, расчёсывает мурчащему Птицу волосы после ванной, обговаривает с Сергеем безопасность следующей волонтёрской акции фонда прямо на улицах города. Разум, в полной мере, появляется действительно редко. Появлялся апельсиновыми веснушками на пару минут под солнечным светом во время прогулок, задорным смехом во время приступов сокрушительного счастья, изумрудной кромкой в глазах, смотря весело и прямо. Смотрел, любовался пару минут, улыбался, кивал, а потом снова скрывался в недрах черепа. С Серым Гром привык тренироваться, точнее, проводить поединки. Серый базу знал хорошо, отлично, и пусть стимула как такового к борьбе не имел, но при подключении других личностей, становился опасным противником. Серёжа выигрывал у него четыре боя из десяти, и то, по очкам. Сергей, внезапно очень азартный и резвый – шесть. Разум стабильно держал планку на восмидесяти процентах, видимо, сохраняя и свою, и чужую гордость. Десять из десяти спарингов с Птицем заканчивались тем, что один из них(чаще-оба) оказывался на лопатках, в далёком от цензуры виде, и в общий командный счёт не шли. А ещё был Серёжа. Серёженька, с которым он был больше, чем с другими. Серёжа, которого любил всё больше, как и других.

***

В какой-то момент, Игорь ловит себя на мысли, что любит Разумовского. Всего, вне зависимости от личности, характера, запаха и цвета глаз. Любит всего, с потрохами, бзиками и заскоками. Хотя, подчас, некоторых он хотел придушить лично. Например, за чертову инструкцию. Писал её, судя по почерку, Сергей. Судя по нажиму и замыслу, достойного Мефистофеля, составлял Разум. О самой инструкции сказал Серый, точнее, жестами показал, что Сергей что-то оставил для Грома на тумбочке. На тумбочке обнаружилась очередная тетрадка с очень любопытным и подробным практическим руководством. Вот как раз отходя от её изучения, Гром застал Разумовского за святотатством – использованием его кепки. - Это что? Серёжа неуверенно пожал плечами, выдохнул, виновато посмотрел ярко-голубыми глазами и признал: - Это – жребий. – Внутри кепки действительно обнаружилось несколько педантично закрученных трубочек бумаги, с виду – совершенно одинаковых. Гром подумал. Покосился на тетрадку, на Разумовского, и тихо так, на грани рычания, произнёс: - Это вы так что, решаете, кому моя задница достанется? Серёжа прыснул, но кивнул, улыбаясь, а Гром сел, как был. На Серёжу злиться он при всём желании не мог, да и то, виноватым себя чувствовал только за то, что взял кепку без разрешения. - Я, вообще-то, ещё ничего не решил. – Напомнил Игорь. - По расчётам Разума, ты примешь согласное решение примерно через пятьдесят два часа. Сергей с этим расчётом согласен, хотя, его собственные ближе к семидесяти двум. Прости, - Серёжа начал нервно перебирать пальцами, снова хватаясь за резинку на столе. – Игорь, не так важно, что ты решишь, мы любой ответ примем, но сейчас нужно чтобы мы сами успокоились. А для этого, нужно узнать, кто, чтобы больше не было споров. Самим у нас не получилось, пришлось прибегать к жребию. - Почему не получилось? – Стараясь сдержать подрагивающие губы и румянец, спросил майор. Собственная предсказуемость подбешивала, но он понимал, что это работает только с Разумовским, потому что он, во-первых, гений, а во-вторых знает его от и до. – Желающих слишком много? - Желающих слишком много и слишком много опасений. - Выдохнул Серёжа, потупив взгляд. А потом, аккуратненько так, сел рядом, за руку взял, признавая. – Вот чего мы точно не хотим, так это навредить тебе. Знаем, знаем, ты сильнее, крепче, и вообще здоровый лось, но… Мы хотим сделать всё, как можно лучше. А это почти невозможно, учитывая разность подходов каждого. - Разность подходов? – Невольно понизив голос от заинтересованности, спросил Гром. Ну не одному же ему смущаться, а? Серёжа, застонав, покраснел, так, как мог только он – целиком. - Слушай, может, лучше Разум всё расскажет, во всех дет… - Серёжа оборвал сам себя, краснея ещё сильнее. Оба знали и о красноречивости Разума, и о том, что после всех «деталей», им будет точно не до разговора. – Кратко, у нас на тебя большие планы. Большие – но очень разные, и последствия у них, даже самые благоприятные, тоже разные. И выбрать из стольких вариантов самим сложно. - А почему по компьютеру не сделал? Вроде же, специальные программы для этого есть. - Мы пытались…- Снова выдохнул Серёжа, махая рукой и укладываясь на грудь Грома. – Однако, оказалось, что жульничать с кодом программы рандома пытались все, включая Птица, который из принципа к компьютерам не подходит. Пришлось по-старинке. - И? Результат-то какой? Серёжа молча передал ему кепку. Игорь покосился, но вытащил наугад бумажку и развернул. - Хм, пожалуй, это наилучший из возможных вариантов… - Кивнул Разумовский, изучая напечатанный текст вместе с ним. – Самый безопасный – точно. Игорь выгреб все остальные бумажки, смял в один ком и не глядя швырнул в мусорку. После чего сгрёб Серёжу в охапку, под счастливый визг прижимая к себе. - Не понимаю. Зачем этот жребий, если любить меня будешь всё равно ты? Серёжа пробежался кончиками пальцев по его руке, повернулся, обнимая в ответ, тихо признался. - То, что мы любим тебя, не равнозначно тому, что ты любишь нас. Одинаково, да это и невозможно, и, скорей всего, не должно так быть, учитывая, сколько проблем мы тебе доставили… Грому хочется побиться лбом об что-нибудь. Вот… Разумовский! Вроде и гений, а иногда простейших вещей не понимает, как это, а? - Серёж, - повернув к себе лицо рыжего, произносит Игорь. – Я тебя люблю. Всего тебя. И Птица, и Разума, и Сергея с Серым. И тебя, конечно же. Ты – это ты, каким бы ты не был. И я вас всех люблю. Игорю кажется, что тот сейчас заплачет, настолько изломанно надеждой лицо, но нет – радужки глаз спешно, как в калейдоскопе, меняют цвет, перескакивая с одного на другого, завершаясь ярко-синим перед тем, как зажмурившийся Разумовский целует его, обнимая за шею. У Серёжи сердце бьётся часто-часто, небо радужку топит в сини, почти детское стремление сделать мир лучше и улыбка ангела. И Гром понимает, только сейчас понимает, что действительно любит его, всего его, целиком. Так же, как и Разумовский, каждый из него, любит самого Игоря. Ведь не важно, какого цвета его глаза – вместе они составляют единый спектр.