Рум сервис

Ненавижу вечерние перелёты. Ещё и эта разница во времени. Вроде два часа всего, но чувство такое, будто махнул в другое полушарие. Водитель Убера, зараза, отменил заказ после того, как я почти двадцать минут его прождал. Пришлось идти к бомбилам, трущимся в аэропорту, и платить двойную таксу. Короче, здравствуй, Варшава. Скучала без меня? Когда-то мы любили друг друга, а теперь глаза б мои тебя не видели, если б не работа. Кое-как успел заселиться в отель. Секретарша Оля, бронировавшая номер, сразу предупредила, что рецепция открыта только до десяти, а после в отель не попадёшь, даже если всё уже схвачено и оплачено. Не припомню, чтобы такое было до короны. С этой пандемией народ совсем с ума посходил. Жральни работают только на вынос, половина магазинов вообще закрыта. Хорошо хотя бы супермаркеты работают круглосуточно. В общем, сожрал холодный драник с луком, запил чаем из пакетика и завалился спать. Утром звонок из офиса — поляки перенесли встречу на послезавтра. Перестраховываются. Ничего, что у меня тест отрицательный совсем свеженький? За него, между прочим, три косаря уплочено. Хоть и казённых, но факта это не отменяет. Сижу вторые сутки в номере, любуюсь белыми стенами, прибухиваю местное винцо. Изредка выхожу покурить на улицу, ведь умница Оля забронировала мне номер для некурящих. Короче, мрак полный. Даже девочку не вызвать. Смешно сказать, но местные шалавы тоже блюдут строгий карантин. Я бы мог, конечно, пойти попытать счастья на Иерусалимских аллеях. Но не факт, что и там кого-то найду. Вообще я приличный, законопослушный гражданин, примерный семьянин и хороший отец. Но всё, что случается в поездках, там и остаётся. Так зачем отказывать себе в маленьких мужских радостях? Тем более, что развлечь себя в командировке всё равно особо нечем. Конечно, здесь красиво. У нас только снег сошёл, а тут цветёт всё: вишни, тюльпаны. Парки с огромными деревьями повсюду, Варламов уссался бы от счастья. Только на меня всё это нагоняет тоску. Какое-то мерзкое чувство появляется, когда вижу эту молодёжь зелёную, обжимающуюся по кустам. И ещё больше начинаю беситься от осознания, что и сам был когда-то таким. Прямо здесь, много лет назад, ещё в прошлом веке. Был бедным студентом по обмену и любил прекрасную польскую девушку. А теперь всё осталось в прошлом. Даже лица её не помню, хотя однокашник мой Сашка вроде говорил, что задружился с ней на фейсбуке. Но в подробности я не вдавался, незачем мне это. Раньше Варшава была другой. Для человека, рождённого в Союзе — более простой и понятной. Лепнина с вымпелами и звёздами, дворцы, монументы вождей. Даже этот Дворец культуры и науки, на который я пялюсь сейчас из окна гостиничного номера, со зданием МГУ, как башни-близнецы. Но такого всё меньше и меньше остаётся. Понастроили высоток в дохрениллиард этажей и всё никак не успокоятся — полгорода заставлено кранами. Не то чтобы я сильно сожалел, просто непривычно, что от места, где прошли мои студенческие годы, всё меньше и меньше остаётся. Я ловлю себя на мысли, что едва не ударился в какую-то стариковскую ностальгию. Мрачно вздыхая, допиваю вино и иду в очередной раз покурить. Лифт ползёт на первый этаж мучительно медленно. А ещё особый движ¹ называется. Усмехаюсь придуманной шутке и выхожу в тускло освещённый холл. Там пусто, на рецепции — никого. Циферблат наручных часов подтверждает мысль о том, что время уже одиннадцатый час. Шлепаю себя по карманам: проверяю на месте ли ключ-карта. Вроде тут. Достаю на всякий случай убедиться, что это она. Перспектива просидеть всю ночь на скамейке перед отелем мне совсем не улыбается. Вырываюсь из душного тёмного пространства на улицу. Накрапывает мелкий дождь, но всё равно приятно. Воздух чистый и свежий. Деревья в гостинном дворике тихо шелестят кронами. В лужах на асфальте отражается свет фонарей. Какое-то романтическое настроение накатило, или захмелел наконец. Может, всё-таки махнуть на Иерусалимские? Замечаю за углом субтильную фигуру. Стоит у стеночки человек, трясётся мокрый, обдуваемый всеми варшавскими ветрами, тянет зажатую меж длинных пальцев тонкую сигарету. Не то пацан, не то девка — не понятно. Волосы короткие крашенные, реснички длинные, брови перманентные, совсем как у жены моей Светки. — Эй, — кричу негромко. Это чудо, вздрагивая, оборачивается, представляя моему взору хоть и смазливую, но мужскую физиономию и шею с кадыком. Парень всё-таки. Он роняет сигарету и на полусогнутых чешет ко мне. Одет совсем не по погоде — в короткую куртёху поверх тоненькой рубашки и драные узкие джинсики, потемневшие от дождевой воды. Сочувственно вздыхаю, думая, что если уж мне в пальто так свежо, то ему, в его прикиде, и подавно. — День добрий, — стуча зубами, бросает он и начинает лопотать по-польски что-то про то, что он из Кракова, и в этом отеле у него назначена встреча, что его обокрали в поезде, забрали сумку с кошельком и телефоном. Я не всё понимаю из того, что он говорит. Отчасти оттого, что подзабыл язык, отчасти от его невнятной болтовни. Говорит вроде: был в полиции, но не смог дозвониться до родных и в отель попасть не смог, потому что закрыто. Просит денег на обратный билет и у меня появляется ощущение, что меня тупо разводят. Ну как эти крашенные девицы в Москве, что стоят с чемоданами месяцами у переходов и всё никак не могут уехать. — Извини, — говорю. — Но денег нет у меня. Может, мне кажется, но он как-то стыдливо опускает глаза и кротко кивает. Если это игра, то этому парню надо дать «Оскара». — Ну хотя бы в отель пустите? — спрашивает он, будто готовый к тому, что его последняя надежда вот-вот разобьётся. — Я до утра в холле на диванчике посижу. Снова внимательно осматриваю его, размышляя. Непонятно, то ли он проститут, то ли ему реально так по-идиотски не повезло. — Я ведь не администратор, чтобы тебя пускать, — пожимая плечами, говорю я и вижу мелькнувшее на его лице отчаяние. — Но, если ты следом за мной зайдёшь, думаю, это уже не моя проблема будет. Его лицо прямо на глазах светлеет. Я докуриваю и иду ко входу, он почти вприпрыжку бежит за мной. В холле нервно озирается, а потом смиренно опускается на низкий неудобный диван и подбирает коленки. Я стою и жду, когда самый медленный лифт на свете спустится, чтобы отвезти меня обратно в мой тёплый светлый номер с вином и польским кабельным. Про себя размышляю, как мне поступить. Тут вроде и думать нечего: повернулся спиной и забыл. Но то ли Светкин двухмесячный локдаун так на меня действует, то ли винишко играет в крови, я поворачиваюсь к нему и спрашиваю: — Совершеннолетний? — Мне двадцать два, — отвечает парень неуверенно. — Хочешь вместе время провести? У меня есть вино. «И деньги», — добавляю про себя. Он на минуту зависает в раздумьях. Уже пожалев о своём опрометчивом поступке, я захожу в подъехавший лифт. — Подождите! — раздаётся за моей спиной. Я ругаюсь про себя, но всё же нажимаю кнопку открывания дверей. Он, трясясь, влетает в лифт и встаёт передо мной. Злость на себя уступает место растерянности. Нужно как-то прощупать почву, может, он и не из этих вовсе. Я кладу ему руку на плечо, начинаю поглаживать по спине. Вроде бы и интимно, но с другой стороны, как будто успокаиваю. Он косится на меня и улыбается. Такой прямо приторно сладкой улыбочкой, будто не он пять минут назад сопли пускал под дверью отеля. Моя рука спускается к пояснице, туда где кончается куртка и остаётся лишь тонкая влажная ткань рубашки. Он вздрагивает и вытягивается, как по струнке. На щеках появляются пятна румянца. Что ж, первый контакт можно считать успешным. В номере парнишка ведёт себя очень смирно. Скромно садится в одно из этих ублюдских неудобных кресел и пугливо озирается по сторонам. Я подхватываю со столика уже откупоренную бутылку вина и наливаю его в стаканы, предназначенные, очевидно, для воды. Хотя это вино девять градусов всего, можно сказать, что стаканы используются по назначению. В холодильнике у меня остался сыр с завтрака, ещё есть какая-то ореховая смесь, из того же супермаркета, что и вино. Несу все это на журнальный столик между кресел. Замечаю, как его взгляд падает на упаковку презервативов, купленных там же и брошенных лежать тут на столе за ненадобностью. «Ну да, но до этого мы ещё дойдём», — думаю я. Если кто-нибудь когда-нибудь меня спросит, все равно ли мне, кого трахать, я отвечу: «Да, всё равно. А кому нет?» По крайней мере, я честен с собой, а ещё не страдаю от кризиса мужественности. Я знаю, что если трахну мужика, то всё равно останусь до мозга костей натуралом. Так к чему все эти заморочки? Мой гость мгновенно хмелеет оттого, что пьёт быстро, а закусывать, видимо, стесняется. Глаза начинают игриво поблескивать, речь становится слегка заторможенной. Я наливаю нам по второму. Снимаю свитер. Он тоже скидывает свою кожанку — согрелся наконец. Мечтательно поглядывая куда-то в темноту за окном, он рассказывает, что учится на искусствоведа, что мать не понимает его увлечений и что общаться с ней в последнее время стало совсем невыносимо. Я изредка киваю и поддакиваю, не особо концентрируясь на содержании его рассказа. Разглядываю его лицо с выразительными чертами. Замечаю некоторую манерность в мимике и жестах. В какой-то момент он замолкает. Я смотрю на часы и сообщаю ему, что мне пора мыться и ложиться спать, ведь завтра важная встреча. Мы оба играем в эту игру. Он делает печальное лицо, и я говорю, что он может остаться до утра, если хочет. Реакции на своё предложение не дожидаюсь, беру халат, полотенце и иду в душ.