Приютив червоточинку

      Неделю спустя у него появляется редкий свободный от работы и бумажной волокиты день, утро которого ему все равно не суждено встретить, нежась в постели. Без всякого будильника, наэлектризованный, как отлаженный годами механизм, он открывает глаза ровно в шесть утра. По-армейски быстро моется и бреется, разминает налившиеся слабостью мышцы, после чего наполняет кормом опустевшие за ночь миски его «маленького» друга. Растворимый кофе с молоком и тремя ложками сахара далек от произведения искусства, но жидкость — горячая и сладкая — бодрит. Утренняя телесетка не может похвастаться захватывающими сюжетами, поэтому просто несвязно мычит на фоне. На сковороде шкварчат тосты с яйцом, погребенные под сыром.       Его жена любила эти тосты. Любила целовать его по утрам в щеку и смахивать невидимые пылинки с его плеч, перед тем как отпустить на работу.       Наивные алтарные клятвы так и остались лишь строчками на свадебной открытке, а семейная жизнь хоть и оказалась неплохим способом справиться с одиночеством и пощекотать эго фактом пересечения очередного жизненного рубежа, но обернулась висельным узлом вокруг его шеи. И в конечном счете он спасовал, позорно сойдя с дистанции.       Решение о разводе было обоюдным и правильным, когда трещина невысказанных обид раздробила их домашний очаг. Это все стало напоминать одну большую ошибку амбициозной молодости и взбунтовавшихся гормонов. Он любил жену, но если бы любовь можно было измерить, то получилось бы, что недостаточно сильно. Терпение — как кувшин со стеклянными шариками, который постепенно пустел, обличая всю ту пустоту и безысходность, что поджидала их в супружеской жизни, а его содержимое рассыпалось по полу, со временем не давая и шагу ступить по собственному дому. Райнер понимал, почему жена злилась: его работа, как глубокая черная пасть, пожирала все то время, которое должно было предназначаться семье; он сам не был готов бросить службу, а она чувствовала себя одинокой, ненужной и бесконечно обманутой, пока ждала мужа в пустой гостиной, засыпая на диване под тихое шипение телевизора. Райнер же больше не видел в ней той бесконечной недосягаемой цели, по пути к которой можно было и горы свернуть; мысли о детях казались чем-то инородным, а сексуальное влечение попросту таяло в суматохе праздных дней. Медленно, но верно они скатились до состояния обыкновенных сожителей, которые делили стол за завтраком и изредка постель. Райнер всегда был уставшим, а его жена — поникшей и хмурой. Она была сильной женщиной, но неопределенность съедала всю красоту и энергию, которой она была полна в первые годы их знакомства. В какой-то момент она стала пропадать из дома, не отвечала на звонки и сообщения, а когда возвращалась, то у них случался скандал — своего рода судорога недавно обезглавленного тела.       Райнер был ужасным мужем. Женитьба не привнесла в его жизнь ни сакрального смысла, ни ожидаемой радости. Бесконечные фрустрации вынуждали его переоценивать свой жизненный опыт, из-за чего он становился все более нервным и раздражительным: война с самим собой и с проблемами снаружи изнуряла, превращая его в безразличный восковой слепок с себя прошлого.       В какой-то момент его жена, видимо поняв, что до Райнера ей не достучаться обычными просьбами, сорвалась на крик, едва не бросаясь на него с кулаками, а после этого просто села за кухонный стол — морально истощенная и уставшая — и очень долго молча пила остывший зеленый чай с ромашкой. Так продолжаться больше не могло. Из-за оставшегося уважения к супруге он сам подал на развод, который она с равнодушием приняла.       После этого что-то в нем сломалось. Наивная уверенность в том, что он всегда поступает «правильно», отдавая себе отчет. Он был подлым обманщиком, что неосознанно солгал себе и другим, стыдливо отводя взгляд, когда удостаивался громких, но пустых похвал, теперь уже зная собственную суть. Искать пылинки в чужих темных шкафах было куда проще, чем обнаружить в своем медленно гниющий труп.       С тех пор у него осталось лишь бесполезное платиновое кольцо, брошенное в рабочий стол, и пара совместных снимков в фоторамках. На первом запечатлено одно из их первых свиданий: жарким летним днем они посещали городской пляж, спасаясь от духоты и солнца в прохладной воде и в тени арендованного зонтика. На втором же — день их свадьбы, самый счастливый и яркий. Она была как никогда прекрасна, он — как никогда опрятен. Улыбок подлиннее и счастливее не сыскать было на свете. Самый страшный мираж — тот, в который веришь всем сердцем.       Для кого-то развод был освобождением: снимал оковы и открывал новые горизонты, а для кого-то надолго оставался грязью, которую повсюду носят с собой на ботинках.       Из томных воспоминаний его выдергивает шумное бульканье воды, летящей во все стороны — Клифф опять жадно набросился на питье, будто всю ночь наворачивал круги по дрессировочной площадке. Но кто знает: может, у него сны были куда интереснее, чем у его хозяина. Пожалуй, сейчас он не станет отпускать замечания на этот счет.       На лестничном пролете, окрашенном ярким восходом, ни души. Райнер неуклюже плюхается на верхнюю ступеньку, высоко задирая руку с кружкой остывающего кофе. Он достает из кармана домашних штанов пачку тяжелых сигарет, несколько раз щелкает неподатливым кремнем и делает первую обжигающую легкие затяжку. Ему не нравится курить в квартире: запах сигаретного дыма, оседающий на вещах и одежде, отвратителен, да и заставлять своего пса дышать никотином у него нет никакого желания. Куда ни погляди — одни минусы, но бросить пагубную привычку он не может, да и не хочет бросать, если честно.       Тишина выходного дня витает во всем доме, от пола первого этажа до потолка последнего, затрагивая даже неугомонную стройку по соседству.       Сигарета медленно тлеет в его пальцах. Из маленького окошка холодное осеннее солнце бьет в глаза и приятно давит на веки. Больше всего ему нравятся погожие летние дни и теплые майские вечера. Осень же вытаскивает из него худшие мысли и ломает кости под дождем и гнетом уныния. Но сегодня хороший день: тихий и спокойный. Какой-то совершенно безжизненный.       По площадке эхом разносится приглушенный щелчок дверного замка, а следом — намного громче — хлопает тяжелая дверь. Звук совсем рядом — на его этаже. Райнер без интереса оборачивается на шум с зажатой между зубов сигаретой.       Его сосед стоит напротив своей двери, роясь в карманах куртки, и, найдя что искал, тоже выходит на площадку. Когда он замечает Райнера, то слегка притормаживает и на его лице за насупленными бровями мелькает легкое смятение.       У него не получается оживить свою зажигалку, сколько бы раз он ни щелкал пластиковой кнопкой.       — Не найдется огонька? — неуверенная просьба раздается позади него, и Райнер не глядя протягивает зажигалку и ждет, пока та не ляжет обратно в его ладонь. Неловкость, повисшая в воздухе с появлением соседа, без следа рассеивает случайно найденное умиротворение.       Гость перешагивает через него, спускаясь пониже на несколько ступенек, и приваливается спиной к стене, скрываясь в тени. Пропитанный дешевизной, дым его сигарет горький и неприятно щекочет нос.       Сейчас он бодр и уверенно стоит на ногах, неприметный, как любой другой жилец. И все равно в нем присутствует какая-то червивость, отталкивающий изъян, который искажает помехами ровный фон вокруг.       Райнер мельком рассматривает его: он худой и высокий, темные волосы, небрежно завязанные на затылке, открывают длинную шею и резковатый профиль. Он часто шмыгает заложенным носом и периодически хмурится, будто мысленно ведет какой-то диалог с самим собой. Узловатые пальцы нервно теребят сигарету, поднося ее ко рту с раскрытой ладонью. Каждый раз выдыхая порцию дыма, он кривит губы и откашливается, видимо стараясь унять першение от его горечи, оседающей в горле. Кажется, Райнер погорячился, приняв его тем вечером за юношу. На глаз все еще невозможно прикинуть возраст, но это измученное угловатое лицо принадлежит молодому (насколько молодость может быть сожрана изнеможением), но мужчине. В дневном свете это становится очевидным.       На его высокой скуле красуется алеющая ссадина, что кое-где начинает покрываться темной коркой. Выглядит скверно и придает ему еще более отчаянный вид.       — Кто тебя так?       — Что? — чуть ли не вздрагивает от его голоса собеседник.       — Скула, — спокойно поясняет Райнер и проводит по своей с той же стороны. — Откуда это?       — С чего такой интерес?       Райнер пожимает плечами. Это и правда не его дело. Уголек на сигарете медленно дотлевает, обжигая пальцы, сжимающие фильтр у самого основания, и Райнер тушит бычок о ступеньку, размазывая сажу. Прихватив с собой кружку, он поднимается, стряхивая невидимую пыль со штанов.       — Повздорил с одним назойливым типом. Людям часто срывает башню, стоит им услышать «нет».       Чужой голос звучит мрачно и неуверенно, будто сочась той же болью, что довелось испытать щеке, а вкрадчивость тона практически не оставляет сомнений, какого рода был этот «отказ». Райнер сконфуженно опускает взгляд, будучи уже не столь заинтересованным в ответе — словно услышав то, о чем на самом деле не хотел бы знать.       — Знакомо, — выпаливает он первое, что пришло на ум. Глупо.       — Да ну?.. — недоверчиво усмехается сосед и кивает ему: — А ты — коп, военный? — ловко переводит тему, точно так же вторгаясь в его жизнь личным вопросом.       — С чего ты взял?       Собеседник разворачивается к нему всем телом, все еще опираясь плечом о стену, и делает глубокую затяжку. Теперь уже Райнер становится объектом пристального и бессовестного внимания. И от чужого взгляда отчего-то становится не по себе.       — Часто смотрю в дверной глазок. Паранойя своего рода, — его быстро добитый бычок тухнет под носом ботинка. — Классный наряд у тебя. Вроде как парадный, да? Вы его на всякие награждения еще напяливаете.       «Или на похороны», — горько усмехается Райнер. В тот день он надел его впервые. Райнер помнит, как чесалась под ним кожа, как горела на его груди белая лощеная лента и как он оказался придавлен тяжелыми мыслями в тот момент, когда в небе прогремели залпы карабинов, отданные в честь его единственного друга.       — Знаешь, меня никогда не волновало, как я выгляжу, — он разводит руками и кивает на себя в подтверждение. — Но мне всегда нравилась военная форма, как в кинохрониках, и строгие костюмы, какие носили в фильмах шпионы. Моя любимая часть фильма — когда эти крутые агенты появляются на каком-нибудь банкете, очаровывая всех роковых красавиц и одновременно выслеживая опасных преступников. Жаль, что так и не удалось примерить ни то ни другое.       — Роль шпиона или военного?       Парень неожиданно прыскает со смеху, едва успевая прикрыть рот ладонью. И это такой неожиданно веселый и чистый звук, как будто Райнер рассмешил ребенка, а не потрепанного жизнью молодого мужчину с охрипшим голосом.       Райнер скривит душой, если скажет, что не ставил целью подколоть соседа, и поэтому он тоже не чурается легкой ухмылки, хотя и считает иронию над чьими-то воспоминаниями несколько циничной.       — Ну так что?       — Да, я следователь.       — М-м. Пока гирлянды не засверкают — долг не призовет?       — Вроде того.       — Можешь не отвечать, но хочу спросить прямо, — он отталкивается от стены и поднимается на несколько ступенек, сокращая между ними дистанцию, затем говорит, тише: — наверняка ты не глупый и сам все понял, да и слухами дом полнится. Ты мог бы нашептать кому следует. Почему же нас еще не шуганули?       — Вы мне не мешаете, — и это была частичная правда. Соседи периодически шумели, но не настолько, чтобы вывести его из себя. Снотворное и беруши быстро решали эту проблему. Не горели, не перестреливались — и то хорошо, пусть себе занимаются своими делами.       — Понятно. Я помню тебя, — признается он. — Не люблю быть в долгу. Если хочешь — забегай как-нибудь. За чем угодно. Я Эрен.       — Райнер, — он пожимает протянутую в знак знакомства тонкую, слегка влажную ладонь в ответ и держит ее на секунду дольше, чем следовало.       У Эрена большие светлые глаза, подернутые нездоровой краснотой, слегка остекленевшие и рассеянные, глаза, которыми он пытается выдержать взгляд собеседника, и впалые щеки. Вкупе с легкой небритостью — довольно неприятный вид. И в утреннем свете, бьющем прямо ему в спину, Эрен — черное пятно на залитой солнцем поверхности. Его губы кривятся, выдавая натянутую улыбку. Из-за ссадины, расплывшейся по щеке, быть может. А может, он просто забыл, как это делается.       — Увидимся, сосед.       «Эрен», — крутится в его голове названное имя. Оно прилипло к зубам и языку, как карамель.       У Эрена Йегера были большие светлые глаза, и, когда он посмотрел на него снизу вверх взглядом, исполненным изумления и внезапной радости, они по-настоящему сияли.