Ты - моё всё

Прошло две недели. За это время Леня успел по-настоящему подружиться с Игорем, дважды поссориться и помириться с Проскуряковым, как-то нежно привязаться к Павлу и, наконец, убедиться, каким первоклассным медикам является Виктор Петрович. Но было ещё кое что. Восьмая палата, куда Лёня спешил каждое утро. Дед чувствовал себя сносно и, хоть продолжал ворчать, во время утренних обходов, все же стал более покладистым и сговорчивым. Особенно обрадовал его принесенный вместо овсянки омлет. Он долго придирчиво разглядывал желтоватую массу, лежащую на тарелке, затем осторожно подцепил кусочек вилкой и отправил в беззубый рот. Прожевал, замер на несколько секунд, точно прислушиваясь к тому, как пища улеглась в желудке, и стал есть дальше, поспешно, жадно, причмокивая и разбрызгивая слюну. Леня наблюдал за ним с улыбкой, стоя у двери в палату, и, к удивлению своему, не чувствовал никакой брезгливости, смущало лишь нечто сродни умилению. Так когда-то с радостным интересом он смотрел, как полугодовалая Машка, захлебываясь, и, пачкаясь, ест свою первую кашку. — Дед, ты прямо как ребенок, — с незлой насмешкой произнес Саша, точно прочитав Ленины мысли. Степаныч ничего не ответил, доел омлет до конца, вытер тарелку корочкой хлеба и, довольный, отвалился на подушку. Саша искоса взглянул на Лёню, затем полез в тумбочку, достал оттуда блокнот и принялся водить в нем карандашом. За этим занятием Леня часто заставал его, когда заходил в палату. Поначалу он думал, что Саша со скуки ведет нечто вроде дневника, и даже попытался предложить ему ручку вместо карандаша, чтобы удобнее было писать. Но Акимов только усмехнулся, от ручки отказался, а блокнот тщательно прикрывал всякий раз, когда Леня приближался к его кровати. Парень явно шел на поправку. Леня методично, день за днем уменьшал дозу гормона и с удовлетворением отмечал, что астматические хрипы при прослушивании становятся все менее заметными, а сердце пациента работает исправно, действительно как хороший мотор. Он по-прежнему предпочитал ни на что не жаловаться, так что Лёне иногда буквально клещами приходилось вытягивать из него правду о самочувствии. Вообще, с Лёней Саша был немногословен, даже, можно сказать, молчалив. Ответит на его вопросы, а сам в свою очередь не скажет ничего. Топтунова это слегка задевало. Он уже знал, что Акимов, или Сашка, как все его называли в отделении, является любимцем персонала. Его обожали и санитарки, и сестры, и даже стервозный Ситников. Обожали именно за легкий, неунывающий характер, за умение поддержать любой разговор, рассмешить. Часто, войдя в восьмую палату, Леня и сам становился свидетелем оживленного, веселого спора между Сашей и Степанычем, причем оба за словом в карман не лезли, и особенно первый. Ругались, острили, поддевали друг друга, хохотали. И однако ж, едва завидев Лёню, Саша умолкал, становился серьезным и даже замкнутым, снова тянулся к своему блокноту. Получалось, что Лёня для него так и остался чужим, не внушающим доверия, и это было обидно. Леню все устраивало: работа, коллектив, пациенты. Разные они конечно, но их всех Леня любил. Не устраивал его только завотделением. В очередной раз, вызвав Леонида к себе в кабинет он начал издалека. Спросил, как работается, и поведомил, что многие пациенты хвалят его, несмотря на юность и зеленость. А потом сказал: - Только не забывайте, что когда-нибудь вместо слов благодарности бы рискуете услышать проклятья в свой адрес. - Зачем вы говорите мне все это? — холодно спросил Лёня. - Я просто забочусь о вас, — спокойно пояснил Ситников. — Как о человеке малоопытном и находящемся под моим началом. — Спасибо. Я учту ваши пожелания. — Леня собрался подняться, но Ситников неожиданно сам встал перед ним во весь могучий рост. — Я рад, что вы поняли меня правильно. — Он улыбнулся. — Вы плоховато выглядите в последние дни. Устали? — Нисколько. — А мне кажется, что устали. — Его руки, словно невзначай, легли ему на плечи. Прежде чем ошеломленный Леня успел что-либо произнести, он почувствовал, как сильные пальцы Анатолия Андреевича уже гладят его шею. — Расслабься, — понизив голос, попросил он, — это всего лишь массаж. Обыкновенный массаж для снятия напряжения. — Пустите! — Леня вскочил и тут же оказался крепко прижатым к телу шефа. Его губы уже тянулись к лицу Лёни. — Не бойся, милый, — шептал Ситников, толкая Леню обратно на диван. — Ты ни о чем не пожалеешь. Ни сейчас, ни после. Вот увидишь. Леня изо всех сил рванулся и толкнул Ситникова локтем в грудь. Не ожидавший такого яростного сопротивления, завотделением отшатнулся и убрал руки. Леня бросился к двери. Опомнившийся Ситников в два шага настиг его и загородил выход. — Глупенький, — тяжело дыша, пробормотал он. — Ты все равно никуда не убежишь. Это обязательно случится, рано или поздно, но случится. Понял? — Отойдите от двери, — сквозь зубы проговорил Леня. — Дайте мне выйти. Завотделением вдруг криво усмехнулся и взялся ладонью за левый бок. — Ладно, — он кивнул и сделал шаг в сторону. — Хорошо. Идите. Только не забывайте, Леонид Федорович, кто вы и кто я. Выскочив из кабинета, Топтунов увидел в коридоре Киршенбаума. Киршенбаум всё понял, усмехнулся. - Остынь, а то вскипишь! И пуговицу застегни, — не дожидаясь, пока Лёня придет в себя, сам оправил на нем халат. — Не стыдно тебе? — накинулся на него Лёня. — Стыдно? — Игорь невинно похлопал ресницами. — За что это? — Мог не увиливать, а сказать все как есть. Я бы не оказался в таком положении! — В каком? — Игорь откровенно смеялся. — Тебе что, три годика? Я тебе предельно ясно объяснил — у шефа строгость избирательна. Не откажешь — будешь трудиться в свое удовольствие, никто к тебе не подкопается. Откажешь — заработаешь кучу проблем. А ты на что надеялся? — Не знаю! — зло пробурчал Лёня. — Наверное, на человеческие отношения. — Я тебя умоляю! — Игорь скорчил уморительную мину и снова принялся разглядывать друга, качая головой. — Ну и видок! Вы что там, дрались? — Почти. — Леня против воли улыбнулся, вспомнив растерянную физиономию Ситникова, в тот момент, когда он едва не продырявил ему грудную клетку. — Напрасно. — Игорь осуждающе поджал губы. — Что значит — напрасно? — опять вскипел Лёня. — Что, по-твоему, я должен был сделать? Трахнуться с ним в кабинете и благополучно перейти к исполнению своих обязанностей? — Ты потише, — Игорь легонько толкнул его в бок. — Не так эмоционально. - Пусть катится! — понизив голос почти до шепота, проговорил Лёня. — Скорее рак свистнет, чем он чего-нибудь от меня дождется! *** Спустя неделю Проскурякова наконец проводили в декрет. Его уход неожиданно сильно осложнил Лёнину жизнь. Прежде Витя невольно являлся буфером между ним и Ситниковым. Именно к Виктору Леня обращался за помощью, если возникали какие-то вопросы, перед ним он отчитывался за свои действия и назначения. Проскуряков бывал груб и категоричен но его недостатки казались конфеткой в сравнении с тем, что творилось теперь. Теперь Лёне пришлось напрямую общаться с заведующим. Он же вел себя совсем не так, как в первые дни их знакомства, полностью подтверждая прогнозы Игоря: «Откажешь — получишь кучу проблем». После того памятного дня, Анатолий Андреевич кардинально изменил свое отношение к Лёне. Он изводил его бесконечными придирками по поводу и без повода, неуклонно, как машина, нацеленная на одну программу, фиксировал каждый его промах, будь то пятиминутная задержка в буфете, слегка затянувшийся перекур с Павлом на балконе, неточно или не вовремя сделанные в картах записи. Не оставлял шеф без внимания и жалобы Лениных больных, а такие случались, несмотря на всю его приветливость и сдержанность в отношении своих пациентов. Все же Леня не был автоматом, а люди попадались всякие, в том числе и совсем невыносимые, и он иногда срывался, говорил резкости. Грубили больным все, причем в гораздо большей степени, но Ситников не трогал никого, кроме Лёни. Он терпел, стиснув зубы, уговаривая себя молчать в ответ на ругань шефа — ему слишком не хотелось терять долгожданную работу. Однако замечания — это было еще полбеды. Настоящим кошмаром стало то, что завотделением одновременно с этим вовсе не прекратил своих домогательств. Служебные посещения его кабинета стали для Лёни сущим адом. Едва он входил, Ситников запирал дверь на ключ и ходил вокруг Лёни кругами, норовя усадить его все на тот же злополучный диванчик. При этом он нес такое, что просто уши вяли. Приставания продолжались не только в кабинете — заведующий, абсолютно не стесняясь персонала, норовил притиснуться к Лене поближе в любом подходящем для того месте: в лифте, в закутке между сестринской и процедурной, на том же самом балкончике. Причем переходы от нагоняев к ухаживаниям совершались стремительно, порой без всякой паузы. «Психическая атака, — понимал Лёня, привычно отстраняясь от шефа. — Не мытьем, так катаньем». Он привык к постоянной обороне и не мог расслабиться даже ночью. Лёня пробовал поговорить о происходящем с Игорем, но тот лишь хихикал да приговаривал: — Сам хотел хлопот на свою голову. Говорил тебе: не будь умней других — не будет и неприятностей. *** В начале ноября наступило первое Лёнино дежурство. Собственно, оно должно было наступить гораздо раньше, но он все оттягивал этот момент, договариваясь с другими врачами, чтобы те заменили его. Ему не с кем было оставить Машку на ночь. Дом, в который они переехали два года назад, был новым, многоподъездным и многоэтажным. Почему-то Лёня не смог найти близкого контакта с жильцами, — может оттого, что виделись все соседи преимущественно в лифте, спеша на работу, а во двор, где гуляли молодые мамочки с малышами, Лёня Машку не водил — отправлялся с ней в ближайший лесопарк, подальше от бензиновых испарений и собачьих кучек. Поэтому хороших, близких друзей, которых можно было попросить об услуге посидеть с девочкой, у Лёни не завелось, а о том, чтобы оставить дочку ночевать одну, он и думать не хотел. Дальше отказываться было нельзя, тем более что Ситников уже три раза напоминал ему о его обязанностях регулярно дежурить по отделению. Лёня пошёл на компромисс — решил взять Машку с собой. Он не был уверен, что шеф отнесется к такому поступку с пониманием, но все же надеялся, что делать тому будет нечего и он смирится — не прогонит же Ситников ребенка на улицу, в самом деле. Однако всё оказалось ещё лучше: зав отделением днем срочно уехал на конференцию в подмосковный Чехов, обещая вернуться лишь послезавтра. Об этом Лёне сообщил Павел, также дежуривший в этот вечер. — Ой, какая маленькая! — умилился он, увидев выглядывающую из-за спины Лёни набычившуюся Машку. — И как похожа на тебя! Копия! — Павел присел перед ним на корточки, полез в карман халата: — Хочешь конфетку? Шоколадную! Машка кивнула и потянула было ладошку к Паше, но Лёня строго покачал головой: — Паша, не давай. Ей нельзя шоколада. — Совсем? — огорчился парень. — Совсем. Тут же крапивница высыпает. Она и сама знает, никогда не просит. Машку, так и не получившую конфету, отвели в сестринскую, накормили йогуртом с кукурузными хлопьями и оставили играть с предусмотрительно захваченным из дома любимым зайцем по кличке Роджер. Павел побежал делать процедуры, а Лёня пошёл по палатам с вечерним обходом. В отделении было спокойно, больные готовились лечь спать, лишь у одной женщины сильно разболелась голова. Леня измерил ей температуру — нормальная. Видимо, просто мигрень. Дав женщине анальгин, Лёня пошёл в ординаторскую, заполнять карты. Затем пришел Павел и они вышли на балкон покурить. — А я вчера письмо от Бачо получил, — невпопад сказал Павел и неожиданно низко перегнулся через перильца. Так низко, что Лене показалось — он сейчас сверзится вниз с пятого этажа. — Очумел?! — Лёня схватил парня за плечи, потянул к себе. Паша, смеясь, поднял голову: — Испугался? — Идиот! Решил покончить собой, не вынеся разлуки с любимым? — Вовсе нет. Я часто так делаю. Мне нравится — висишь вниз головой, смотришь на землю. Точно летишь. — Правда чокнутый. — Леня сердито пожал плечами. — Долетаешься как-нибудь. Голова закружится — и привет родителям. Что пишет твой герой? — Ничего нового. — Павел вздохнул. — Опять с кем-то подрался. Причем он же и виноватым оказался, его на губу посадили. На трое суток. — Может, ему стоит быть погибче? — предположил Лёня. — Не пускать в ход кулаки чуть что? — Ты не понимаешь, — тут же вспылил парень. — У него же чувство собственного достоинства! Он его защищает. Понял? — Угу. — Леня сосредоточенно втянул табачный дым и вдруг спохватился: — Ой! А Машка-то! Ей уже давно пора спать. В сестринской, однако, Машки не оказалось. Заяц сиротливо сидел на диванчике, рядом с ним аккуратно лежал огрызок яблока, а самой девочки не было. Не нашли ее Лёня с Павлом и в ординаторской. — Ну, попляшет она у меня! Найду, выдам по полной программе. — Давай я в туалете посмотрю, — предложил Павел, — а ты загляни в палаты. — Там уже все спят. — Может, она зашла, да заплутала в темноте. Глянь на всякий случай. Паша убежал в конец коридора, а Лёня, все больше нервничая, начал осторожно приоткрывать дверь в каждую палату. Везде было темно, больные спали. К тому моменту как Лёня обошёл семь палат, руки у него уже ходили ходуном. В мыслях он рисовал себе страшную картину, как девочка потихоньку вышла на лестницу, спустилась в подвал и свалилась там куда-нибудь в темноте. Леня толкнул очередную дверь и застыл на пороге. В палате слабо светил ночничок. Дятлов дремал, натянув на голову одеяло. Посреди комнаты на стуле сидела Машка. Напротив неё, на кровати сидел Акимов и старательно водил карандашом по блокнотному листку. — Маша! — выдохнул Леня. — Ты здесь! — Я только на чуть-чуть. — Девочка виновато хлопнула глазами. — Дядя Саша сейчас меня дорисует, и я уйду, ладно? Саша прервал свое занятие и вопросительно взглянул на Лёню. — Не ругайте вы ее, — попросил Саша. — Она недавно пришла. Вышла в коридор и перепутала двери. Вот и попала сюда. — Немедленно идем спать, — приказал Лёня дочке. — Как не стыдно, тут больные, а ты им не даешь отдыхать. — Да я уже наотдыхался за целый-то день. — Саша усмехнулся и протянул девочке листок. — На. Почти готово. Нравится? — Ага! — воодушевленно произнесла Машка, разглядывая портрет. — А можно я папе секрет скажу? — Нельзя, — поспешно откликнулся Акимов. — Мы же договорились. — Ну, пожалуйста! Ему будет приятно. — Какой еще секрет? — недоуменно спросил Лёня — Маша, — строго предупредил Саша, — не смей! — Скажу! — Машка хитро прищурилась, вытащила из-за спины косичку и, теребя ее, торжествующе проговорила: — Папа, он и твой портрет нарисовал. Даже лучше, чем мой. Пусть покажет. — Вот и имей после этого дело с девчонками. — Саша шутливо нахмурился, однако Лёня заметил, что он немного смущен, хоть и пытается это скрыть. — Можно посмотреть? — попросил Топтунов. — Пожалуйста. — Акимов пожал плечами, с деланно равнодушным видом достал из тумбочки другой листок, подал его Саше. Так вот, оказывается, что он все это время черкал в своем блокноте во время его обходов. Леня придирчиво разглядывал себя на листке. Он. И в то же время не он. Похож, это факт, но все же что-то не так. Какое-то есть различие, и различие принципиальное. Нет, все-таки это он, но будто бы на десять лет моложе. Совсем юный, такой, какой он был еще до встречи с Ильей, до рождения Машки: с сияющими, широко распахнутыми глазами, гордо поднятой головой. Одним словом, очень красивый. Слишком. Акимов выжидающе смотрел, какое впечатление производит его работа. — Это хобби? — спросил его Леня — Нет, профессия. — Вы художник? — удивился он. — А что, не похож? — Нет, почему же… — Лёня пожал плечами, улыбнулся. — Ну и как? — Хорошо. Очень даже хорошо. Только… я совсем не такой, каким вы меня изобразили. Мне до этого парня слишком далеко. На портрете он слишком молод и слишком красив — Леня пожал плечами. — Ничего подобного! — самоуверенно возразил Акимов. — Вы в зеркало на себя поглядите, Леонид Федорович! — неожиданно выпалил Саша, а потом тихо добавил. — вы невероятный. Леня повернулся к зеркалу. Глаза его сияли счастьем, а лицо заливал румянец. Саша сидел на кровати, скрестив руки на груди, глядя на Лёню одновременно насмешливо и восхищенно. И молча улыбался. Топтунов почувствовал, как под его взглядом жар заливает уже не только лицо, но и шею, горячими делаются ладони, а ноги слабеют, становятся мягкими, ватными. — Так, Александр Федорович, — Леня попытался придать голосу как можно больше строгости и официальности, — немедленно ложитесь. Вы и так нарушили режим, время одиннадцать часов. — Слушаюсь, Леонид Федорович, — в тон ему ответил Акимов, при этом глаза его так и остались озорными, продолжая пристально, беззастенчиво разглядывать Леню в упор. — Рисунок только отдайте — он ведь вам не понравился. — Не отдам. — Леня покачал головой, сложил листок, спрятал в карман халата. Подхватил Машку за руку и пошёл к двери. На пороге он все же не выдержал, обернулся, но лишь на секунду, а затем решительно шагнул из палаты. Павел стоял у выхода из отделения. — Нашлась? — обрадовался он, увидев Леню с Машкой. — А то я с того конца все палаты просмотрел, хотел уже вниз бежать. — Нашлась, — рассеянно пробормотал Леня. — Перенервничал, — посочувствовал Паша, вглядываясь в его лицо. — Вон прямо весь горишь. Я тебе сейчас не нужен? — Нет-нет, — Лёня поспешно покачал головой. — Тогда пойду инструменты в порядок приведу, а то Виктор завтра убьет. — Давай. Павел скрылся в процедурной. Леня выдохнул с облегчением и потащил Машку в ординаторскую. Та, чувствуя себя виноватой, быстренько разделась, легла и затихла. Леня постоял над ней несколько минут, послушал ровное, сонное дыхание, потом тихонько, на цыпочках, приблизился к зеркалу. Жаркий румянец так и не сошел с лица окончательно. Да и взгляд у зеркального Лёниного двойника был каким-то шальным, блуждающим. И неудержимо радостным. Лёня состроил сам себе свирепую гримасу. Дурак, нашёл чему радоваться! Ну нравился Саша ему, с самого первого взгляда нравился, это ясно, и нечего было самому себе врать! Притворяться, что ему до лампочки, а самому только и мечтать, чтобы Саша обратил на него внимание, сделал что-нибудь такое… Ну, вот он и сделал. И что теперь? Что может у них получиться? Да ничего, ровным счетом ничего. Лёня и не знает-то его толком, как, чем жил, где работал, что вообще у него на уме. Разве можно так вдруг влюбиться, ни с того ни с сего, да еще когда у самого полно проблем, когда только-только с трудом затихла боль от прошлого, когда он без остатка должен принадлежать кинутой отцом Машке… Лёня медленно покачал головой, завороженно глядя, как его отражение повторяет тот же жест ему в ответ.