Ты - моё всё

Решить-то все для себя Леня решил, а на деле все оказалось по-другому. Утром он теперь просыпался ни свет — ни заря, свежий, бодрый, точно и не работал накануне, и по дому ничего не делал. Ноги сами несли его в больницу. Прошагать десять минут по лужам или, при нехватке времени, проехать три минуты на автобусе, миновать калитку в чугунной ограде — и вот они, знакомые корпуса. Дальний — это роддом, под его окнами вечно толпятся счастливые отцы с букетами и авоськами, в среднем помещается травматология, а ближний — тот, что нужен Лёне. Там на первом этаже расположено приемное, на втором — реанимация, дальше лоротделение, а за ним, на четвертом и пятом этажах, две терапии. Еще выше — оперблок. Лёня едва переоденется, отсидит летучку и сразу бежит по палатам. Скорей, скорей, пока не дойдет до заветной, восьмой. С Сашей Акимовым он вел себя сдержанно, говорил только о его самочувствии, да еще иногда обсуждал Дятлова, не со зла конечно, а глаза старательно отводил в сторону. И все-таки каждый раз во время его посещений случался такой момент, когда взгляды их встречались. Тогда оба, как по команде, замолкали на полуслове, продолжая общение на неслышимом, лишь двоим понятном языке. Каждый раз после такого Лёня с трудом заставлял себя очнуться, продолжать работать — ему хотелось, чтоб эти мгновения длились как можно дольше. Даже Дятлов со временем стал замечать их бессловесную беседу и во время нее затихал, переставая ворчать, а лишь кряхтел и кашлял, или загадочно усмехался в усы. Понял всё и Игорь. Как-то раз, выйдя из восьмой палаты, Лёня наткнулся на его многозначительную ухмылку. Он хотел было пройти мимо Игоря, но тот цепко взял его под руку. — Не наухаживался, чай, за больной дочкой, папаша? — насмешливо проворковал Игорь Лёне в самое ухо. — О чем это ты? — Топтунов невинно округлил глаза, демонстрируя полное недоумение. — Да все о том же. — Игорь кивнул на полуоткрытую дверь, за которой остались Акимов и Дятлов. — Мало тебе ребенка выхаживать, так еще и кавалер понадобился, который еле на ногах стоит! — Что за чушь?! — Лёня резко высвободил руку. — С чего ты это взял? И вообще, какое твое дело? — Никакого, — покладисто согласился Игорь, — просто жалею тебя, глупый. Влипнешь ведь, как Бог свят, тут и ясновидящим быть не надо. — Да с чего я влипну-то?! Куда?! — окончательно завелся Леня. — Туда! — хмыкнул Игорь, отступая. — Думаешь, не видно, с какой физиономией ты из восьмой вылетаешь? Хоть бы в зеркало для начала поглядел, а потом уж на люди появлялся. — Глядел, — Лёня безнадежно махнул рукой. Он понимал, что, по большому счету, Игорь прав, хоть и ведет себя по-хамски, и сует нос куда не просят. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Слишком втянулся в эти странные, недосказанные, запретные отношения, слишком, чтобы остановиться, перестать плыть по течению, образумиться. Игорь мотнул головой, смерил Леню долгим ироническим взглядом и пошёл по своим делам, а Лёнины угрызения совести продолжались ровно до следующего обхода. Рисунок Саши он повесил дома на стену возле кровати и каждый вечер долго, внимательно смотрел на него. И странно, чем больше он вглядывался в контуры лица, изображенного на портрете, тем больше ему начинало казаться, что художник был прав и рисунок — точная копия Лёни. Он, этот рисунок, стал Топтунову чем-то вроде талисмана, отгонял от него мрачные мысли, давая ощущение силы и уверенности в завтрашнем дне. *** Ноябрь перевалил за середину. Зима в этом году настала ранняя, снегу намело целые сугробы. Илья не объявлялся, и Леня наконец решился позвонить ему сам. Впереди маячило очередное дежурство, и снова в который раз брать Машку в отделение на ночь у Лёни не было ни малейшего желания: во-первых, девочка плохо высыпалась на узком и жестком диване, во-вторых, Топтунов точно знал, что Ситников никуда на этот раз не уедет и будет в больнице до позднего вечера. Одалживаться у него Леонид не хотел и потому набрал номер бывшего мужа, надеясь, что тот не откажется посидеть с дочкой. — Слушаю! — слабым голосом сказал Илья. — Это я, привет, — стараясь говорить мягко, начал Леня. — Привет, — жалобно поздоровался Илья и старательно, фальшиво закашлялся. — Что с голосом? — поинтересовался Лёня — Заболел. Чувствую себя ужасно. Десять дней на работу не хожу. Все болит, страшная слабость. — До завтра не оклемаешься? — с надеждой спросил Топтунов. — А что завтра? — испугался Илья. — У меня ночное дежурство. Я хотел, чтобы ты остался с Машей. Можно было бы взять машину от дома до дома, я бы вам ужин оставил. Ничего не надо делать, только переночевать. Ты ведь уже не заразный, вирус больше пяти дней в организме не живет. — Видишь ли, — промямлил Илья, — вряд ли. — Почему? — огорчился Лёня. — Ведь я тебя ни о чем не прошу, кроме как лечь спать в бывшей квартире. Если хочешь, заодно и послушаю тебя, и осмотрю. Может быть, есть какие-то осложнения. — Нет-нет, — поспешно возразил Илья. — Не надо меня осматривать. Понимаешь… я точно не смогу. Завтра мы с Николаем и Мишуткой идем в цирк. Билеты взяли… еще месяц назад… дорогущие! — Лёня чувствовал, что ему неловко, и понимал, что Николай находится рядом, бесцеремонно слушая его разговор с бывшим. — Ты уж извини, — закончил Илья и снова начал тонко, неестественно кашлять. — Тебе кашель смотреть представление не помешает? — спросил его Лёня. Он промолчал. — Хорошо, — спокойно проговорил Топтунов, — я все понял. Извини за беспокойство. Тебя, наверное, можно больше не ждать? — Почему? — слабо возразил Илья. — Потом… как-нибудь, обязательно… — Я думаю, — перебил его Лёня, — Маше стоит сказать все как есть. Она уже не верит в твою командировку. И в затянувшийся отпуск тоже. — Скажи, — потерянно согласился Илья. «Господи, — с горечью подумал Леонид, — какая же он тряпка. Как я мог прожить с ним пять лет и не заметить этого?» — Пока, — ровным голосом проговорил он и повесил трубку. Настроение было безнадежно испорчено. Обида за дочку переполняла Лёню, делал его злым и несчастным. Как же так? Родной отец! Ведь он так хотел ребенка, прыгал у детской кроватки, тряс перед носом у малышки погремушкой, большой, сине-розовой, купленной в каком-то навороченном бутике за громадные по тем временам деньги! Лёня кинул свирепый взгляд на ни в чем не повинный телефон, оказавшийся свидетелем его унижения, накинул на плечи толстовку и вышел на лестничную клетку — налаживать контакты с соседями, сидящими дома. Всё таки ему удалось договориться с профессором Валерием Алексеевичем, соседом напротив. Тот с радостью согласился. И даже напоил Лёню чаем с пирожками. Более того, он даже мог забрать Машу из детского сада. Хотя бы одна проблема для Лёни была решена. На следующий день выдался тяжелый и скверный. С самого утра неожиданно перестал работать рентген. Накануне Топтунов не успел сделать несколько срочных и важных снимков и очень надеялся сегодня наверстать упущенное, но не тут-то было. Пришлось тащить трех пациентов в соседний, травматологический корпус, где был второй рентген-кабинет, а для этого сначала просить санитарку сбегать в кладовку за хранящимися там теплыми вещами, при этом самому выслушивать недовольное ворчание больных — людей в возрасте далеко за шестьдесят. У кабинета сидела огромная очередь, при виде вновь пришедших ожидавшие разразились жуткой бранью. С врачом у Лёни договориться не получилось, поэтому пришлось ждать около сорока минут. Едва он вернулся в свой корпус и разложил на столе в ординаторской еще влажные снимки, в дверях возник Ситников. — Где это вы пропадаете все утро? — сухо поинтересовался он. Пришлось раскрывать карты и сознаваться, что протянул со снимками, а больше ждать нельзя. — Все откладываете на потом, — едко произнес шеф. — А лучше все делать вовремя. Тогда и по чужим корпусам бегать не придется, и стариков таскать по морозу будет без надобности. Топтунов промолчал. Спорить с зав отделением не хотелось. Не успел он прийти в себя от разговора с шефом, как услышал крики, доносящиеся из восьмой палаты. Кричал Дятлов. Перед ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял растерянный Павел с упаковкой таблеток в руке. — Хамство! — надрывался Степаныч — Я буду жаловаться! — Что случилось? — спросил Лёня, войдя в палату. — Ваш разлюбезный Громов должен был принести лекарство два часа назад! Я его по всему отделению разыскивал— как провалился! Хотите, чтобы я здесь ласты склеил, к своему создателю отправился? А вот кукиш вам! — Дятлов скрутил фигуру из трёх пальцев. — Я в процедурной был, — начал оправдываться Павел, глядя на Лёню. — Ничего бы с ним не случилось без этих таблеток, подождал бы чуток. Обыкновенные витамины. — Ну, конечно, в процедурной он был! — раздался позади насмешливый голос, и в палату заглянул Брюханов. Вид у него был непривычно мрачный, губы сердито поджаты. — Обкурился на своем балконе, и нечего морочить голову! — Я? Обкурился? — Павел округлил и без того огромные глаза. — Да я пяти минут там не стоял, у Перевозченко спросите! У меня сегодня внутривенных вливаний пять штук! Мне что, разорваться? — Правильно, — язвительно подхватил Виктор, — ты один укол по полчаса делаешь, где тебе пять успеть, да еще и лекарства разнести? На физиономии Дятлова, получившего неожиданного союзника в лице Брюханова, отразилось торжество. Он набрал в легкие побольше воздуха, чтобы с новыми силами наброситься на Павла. Лёне стало неприятно, что Виктор завел разборку при пациентах. — Виктор Петрович, — обратился он к коллеге по имени-отчеству, хотя частенько, подобно Игорю и другим врачам, называл его Виктором и на «ты». — Зачем вы так? Сегодня действительно тяжелый день, Паша замотался. Он извинится перед Анатолием Степановичем за задержку с лекарством, и все будет в порядке. — «В порядке»! — огрызнулся Виктор. — Забот у вас нет, как только покрывать Громова! Другие врачи вон, сколько здесь работают, а в отношения между медбратьями не встревают! Лёня почувствовал себя глубоко уязвленным этими словами. Ответь ему так резко Игорь или Проскуряков, в бытность свою еще в отделении, он бы не воспринял это так болезненно. Тихий же, неизменно приветливый, даже угодливый Виктор никогда и ни с кем не разговаривал таким тоном. Кроме разве что Павла, но тот в общем-то того заслуживал. В его реплике Лёня явственно расслышал намек на свою некомпетентность и отсутствие стажа работы, и это было обидней всего. Он увидел как на него смотрит Акимов. Каким взглядом. Леня отвёл глаза, отчего-то стало стыдно перед Сашей. Он молча повернулся и вышел из палаты. Он вернулся в ординаторскую, и принялся за работу, стараясь не о чём лишнем не думать. Пару дней назад Ситников просмотрел истории болезни пациентов из всех пятнадцати палат, объявил, что это не карты, а филькина грамота и потребовал, чтобы к концу недели все записи были в полном порядке. Лёня уже проштрафился с рентгеном, поэтому хорошо представлял себе, что скажет шеф, проигнорируй он его приказ. Стараясь не обращать внимания на головную боль, которая все усиливалась, Лёня старательно корпел над картами, переписывая в них результаты бесчисленных анализов, температурные данные и выполненные назначения. Он так втянулся в это нудное дело, что не заметил, как наступил вечер. Народ в отделении постепенно растаял, стало тихо, и Леонид с удовлетворением отметил, что писать ему осталось всего ничего, а головная боль с наступлением тишины вроде бы слегка отпустила. Он вылез из-за стола, с наслаждением потянулся, расправляя затекшие от многочасового сидения мускулы, и вышел в коридор. Почти тотчас дверь ситниковского кабинета распахнулась — появился заведующий и двое незнакомых мужчин. Один, нес в руке дипломат. Другой, что-то вполголоса говорил Ситникову. Тот внимательно слушал, лицо у него было сосредоточенным и серьезным. Все трое, не заметив Лёню, завернули прямиком в восьмую палату, плотно закрыв за собой дверь. Топтунов в растерянности остановился. Интересно, кто это? И почему расхаживают по отделению в верхней одежде? Он прислушался, но говорили в палате тихо, лишь скрипучий голос Дятлова раздавался четче других, хотя слов его все равно было не разобрать. Разбираемый любопытством Леонид уже хотел войти следом за странными посетителями, но тут дверь снова открылась, и Ситников с незнакомцами оказались прямо перед парнем. — О! — весело проговорил заведующий, будто не он с утра устроил Лёне нагоняй. — Вот и наш Леонид Федорович. Знакомьтесь. — Очень приятно, — без улыбки произнес один. Другой посмотрел исподлобья и молча протянул парню руку. Рука была пухлая, на мизинце — массивная золотая печатка. Лёня брезгливо пожал ее, вопросительно взглянул на Ситникова. — Кажется, Леонид Федорович, вы интересовались родственниками старика Дятлова. — Шеф кивнул на мужиков: — Вот они. Лично хотят с вами познакомиться. Они обеспокоены по поводу ухода Виктора Ивановича, опасаются, что теперь лечение Анатолия Степановича может ухудшиться. Я убедил их в обратном. — Спасибо, — холодно поблагодарил Топтунов Очень ему нужна защита Ситникова, да еще перед этими молодцами! Вот, значит, они какие, опекуны деда!  — Ну… как там наш дедуля? Держится? — Держится, — кивнул Лёня, чувствуя, как неприязнь к этим мужчинам переходит в откровенную злость. — Хорошо, что вы подошли ко мне. Я давно вам хотел кое-что сказать. Почему вы никогда не навестите старика? — заводился Лёня. — Вы же его опекуны, говорите, что волнуетесь за его здоровье, а сами за полтора месяца ни разу не появились. Передачи не приносите. Не стыдно? Один сурово, взглянул на Ситникова. Тот отвернулся. — Слушай, парнишка, — неожиданно тонким, режущим ухо фальцетом, заговорил второй мужик, — вы вот нам замечания делаете, а сами работаете здесь без году неделя. Мы люди занятые, нас в Москве долго не было. — Не было, — подтвердил его товарищ. — Мы все по делам. В поездках. — Могли найти кого-нибудь, — не сдавался Лёня, — нанять какую-нибудь старушку, оставить ей денег, чтоб приносила еду, фрукты. Знаете ведь, как в больницах кормят. — Вы нас не учите! — неожиданно с угрозой произнес тот, с дипломатом. — Еще неизвестно, как вы сами справляетесь со своими обязанностями. У вас ведь нет стажа, мы знаем. — Анатолий Степанович на меня не жалуется, — парировал Леонид. — Можете посмотреть историю болезни. Он чувствует себя значительно лучше, получает нужное лечение, за ним смотрит медперсонал. Чем вы можете быть недовольны? Мужик криво усмехнулся. Лёня почувствовал, что ему нечем крыть, и снова двинулся в наступление. — Во всем отделении ни одни родственники так себя не ведут, — твердо проговорил он. — Если вы заняты, извольте как-то решить хотя бы проблему передач. Я уж не говорю о простом человеческом отношении к старику. — Деловой, однако, — обратился толстяк к Ситникову. — Из молодых, да ранних. Не было бы с ним проблем. Топтунов даже задохнулся от возмущения. Да как он смеет? Говорит так, будто его и нет тут, обсуждают профессиональные качества, словно у него нет диплома об окончании института, а в отделение его взяли Христа ради! Он открыл было рот, чтобы высказать нахалам все, что думает, но Анатолий Андреевич вдруг неожиданно крепко сжал его локоть, призывая молчать. — Не будет никаких проблем, — твердо произнес он. — Леонид Федорович врач хоть и малоопытный, но человек старательный и толковый. Если что, мы ему подскажем, как действовать, и он выполнит все как надо. Так что с лечением вашего подопечного все будет в полном порядке. В полном, — заведующий подчеркнул последнее слово. — Даже не сомневайтесь. — Ладненько, нам пора. Надеюсь, вы отвечаете за свои слова. Так? — Так, — подтвердил шеф. — Тогда до свидания. — они пожали Ситникову руку, кивнули Лёне и удалились. Ситников наконец выпустил Лёнин локоть, который он продолжал стискивать все это время. Ему показалось, что лицо заведующего слегка побледнело. Зачем он так церемонился с этими деятелями? Может, они ему что-нибудь отстегивают, чтобы к деду получше относились в больнице? Лучше бы потратились на гостинцы. — Истории болезни оформили? — прежним суровым голосом спросил заведующий. — Почти. — Вот идите и дооформляйте, — тоном, не терпящим возражений, приказал шеф. Топтунов молча кивнул и пошёл в ординаторскую. Голова загудела сильнее прежнего, но нужно было заполнять документы. Опять же наступило время обхода. Голова болела, глаза слипались. На душе было отвратительно. Лёня вышел в коридор -Что случилось? Топтунов поднял глаза. Он и не заметил, что поравнялся с восьмой палатой. В дверях её стоял Саша, глядя на Лёню внимательно и с удивлением. — Ничего. — Он постарался улыбнуться. — А почему такой печальный? — Так… — Леня снова живо представил себе дятловских опекунов, и его передернуло от отвращения. — Видел я сейчас родственников Анатолия Степаныча. Светочи, каких мало. — Сволочи, — согласился Саша. — И что, только эта причина такого грустного вида? — Только, — подтвердил Топтунов. — Еще голова немного болит. Ну, что он может ему еще сказать? О том, как достал его Ситников? О Машкиных ночных слезах в подушку? О том, что ему, Лёне, нравится Саша? — Может, зайдете на минутку? — предложил Саша. — Я Маше картинки кое-какие нарисовал, из мультиков. Я ей обещал. — Картинки? — переспросил парень, а сама уже переступал порог палаты. Степаныч спал, закинув руку за голову. Комнату оглашал мерный, негромкий храп. Леня опустился за столик — Вот. — Акимов поспешно достал из тумбочки несколько листков. — Тут Том и Джерри, Микки-Маус, Белоснежка… — На стол перед Лёней легли смешные и трогательные картинки. Глядя на них, он почему-то почувствоваа себя совсем несчастным, глаза наполнились горячей влагой, губы задрожали. — Что с вами, Леонид Федорович? — Сзади на егл плечо мягко опустилась рука Саши — Ничего, — шепотом проговорил Лёня, изо всех сил стараясь сдержать слезы. — Но не может же все это быть только из-за этих чертовых родственников? Лёня молча кивнул. Слезы уже текли по щекам, во рту был противный солоноватый привкус. Саша придвинул стул, сел рядом, так и не убрав руки с Лёниного плеча. Леня вдруг забеспокоился, что ведь Саша, по сути, обнимает егл и в любую минуту может открыться дверь, кто-нибудь войдет — Павел, Виктор, кто-то из больных. Акимов, будто услыхав его мысли, придвинулся еще ближе, слегка притянул Лёню к себе. И ему стало спокойно, хорошо. Так хорошо, как не было давным-давно. — Саша… — Что, Лёнечка? Что-то внутри него тревожно напряглось, выражая последний, слабый протест, и тут же отпустило, потому что губы Саши уже были совсем рядом, и он сам уже обнимал его, прижимался страстно, всем телом, точно стараясь слиться воедино. Саша поднял колченогий стул, вставил ножкой в дверную ручку… Господи, какая же он дурак, что все это время мучился, боролся упорно с тем, что было начертано ему судьбой! Как глуп был, когда считал, что все хорошее осталось в прошлом, и жить теперь надо по инерции, только для того, чтобы вырастить Машку, поставить ее на ноги! Чепуха! Он молодой, красивый, желанный, сам полон желания и нежности, и жизнь для него вовсе не кончена! Его душа чудесным образом исцелилась, избавилась от сомнений, страха и горечи и вновь, как в юности, готова вместить в себя невероятное, головокружительное ощущение счастья… Дед коротко, громко всхрапнул, затих на мгновение, потом зашелся хриплым, натужным кашлем. Лёня вышел из сладкого оцепенения, приподнялся над подушкой, осторожно потянул за шнурок ночника. Загорелся слабый, желтоватый свет. Саша слегка сощурился, улыбнулся, прикрыл ладонью глаза. Лёня глянул на часы: вот ужас-то! Без четверти двенадцать! Он давно уже должен был совершить обход. Странно, что до сих пор никто его не хватился! А может, и хватились? Может, Пага обо всем догадался и деликатно дожидается, пока дежурный врач опомнится, придет в себя и приступит к работе? К своему удивлению, Леня не почувствовал почти никакого стыда, ну разве что легкий укол совести. Настолько легкий, что он никак не мог заглушить охватившее его состояние радостного возбуждения. Акимов слёз с него, а Леня, вставая, поцеловал Сашу, аккуратно поправил подушку. — Я побежал. Спи. — Погоди. — Он обнял Лёню за талию. — Побудь еще. Хотя бы чуть-чуть. — Не могу, Сашенька, — Лёня виновато покачал головой, — пожалуйста, пусти. Больные ждут. — А потом придешь? После обхода? — Он разжал руки, слегка отодвинулся от него. — Тебе нужно отдыхать. — Да перестань со мной как с ребенком! — рассердился Саша. — Думаешь, я, как дед Степаныч, на ладан дышу? У меня и приступы-то бывают раза два в год, не больше. А когда их нет, на мне и вовсе пахать можно. — Ладно-ладно. — Лёня прижался к нему. — Не обижайся. Я знаю, ты почти здоров. Скоро выпишем тебя, пойдешь на все четыре стороны. — Он улыбнулся, а сам тревожно и напряженно всматривался в лицо Акимова Оно так и оставалось бледным, почти бескровным, только глаза смотрели на Лёню весело и безмятежно. Топтунов почувствовал холодок тревоги. Одно дело, что он говорит, и совсем другое, как чувствует себя на самом деле. Не нужно было ему приходить сюда, ох не нужно. Сам ведь спровоцировал парня, а ему пока что, по коридору пройти — и то нагрузка! — Ты спи, — твердо сказал Лёня, отстраняясь. — Я закончу обход, допишу документацию и приду. Обещаю. — Давай, — неохотно согласился Саша. Я буду ждать.