Ты - моё всё

Выйдя из восьмой палаты, Лёня направился в ординаторскую. За столом на дежурном посту сидел Виктор Петрович. Увидев Лёню, он поспешно вскочил. — Прости, пожалуйста. — Тон его, как и недавно, был виноватым, взгляд заискивающим. — За что? — удивился Лёня, абсолютно позабыв о своей недавней обиде на старшего медбрата. — Я был не прав. Наговорил резкостей. Прости, ладно? — Не бери в голову, Виктор. — Лёня улыбнулся. В его сердце теперь не осталось места никаким темным чувствам, все проблемы казались мизерными, точно спустившийся воздушный шарик. — Ты не сердишься? — Брюханов недоверчиво глянул на него, робко улыбнулся. - Нисколько. Ты почему не ушёл до сих пор? — Анатолий Андреевич попросил кое с чем помочь. И еще я должен был с лекарствами разобраться — сегодня утром целый ящик пришел по безналичке. Там антибиотики новые, французские, спазмолитики, ингаляторы. Надо опись составить. — Труженик ты наш, — уважительно проговорил Лёня. — Давай разбирайся и поезжай домой. А то метро закроется. — Сейчас поеду. Если что — тачку возьму, — отмахнулся Брюханов и скрылся в процедурной. Топтунов быстренько прошёлся по палатам — пациенты, так и не дождавшись дежурного, в подавляющем большинстве спали. Облегченно вздохнув, он вернулся в ординаторскую, закончить с документами. Сейчас он заполнит эти проклятые карты и зайдет к Саше. Наверняка он не спит, ждет его. Почему он решил, что у них никогда ничего не выйдет? Машка? Ну и что? Саша хорошо относится к ней, легко ладит, да и сама девочка явно тянется к нему. А то, что Игорь пугал Лёню его болезнью, и вовсе смешно. Ему, Топтунову, безразлично, болен Саша или здоров, он готов хоть годы заботиться о нем, выхаживать, ставить на ноги. Терпения в этом деле ему не занимать, а успех обязательно будет. Просто надо верить и не отчаиваться. Лёня раскрыл лежащую сверху карту. Строчки неожиданно запрыгали у него перед глазами — сказывалось огромное нервное напряжение: более полусуток проведено почти без отдыха, тяжёлый день. Неудержимо, резко захотелось спать. Топтунов усилием воли заставлял себя вписывать нужные названия и цифры, напрягаясь изо всех сил, предвкушая тот момент, когда он закончит последнюю карту и с наслаждением закроет глаза, слипающиеся сами собой. Скорее, скорее… Все! Он придирчиво оглядел исписанную аккуратным почерком страницу и удовлетворенно откинулся на спинку стула. Теперь можно отдохнуть. Пятнадцать минут, нет, полчаса. Пойти в сестринскую, к Павлу, там стоит большое, уютное кресло. В нем Лёня и посидит, расслабившись, именно в нем, а не на диванчике в ординаторской. Если он сейчас примет горизонтальное положение, то очухаться через полчаса будет очень трудно. А он непременно должен быть бодрым и отдохнувшим через эти самые тридцать минут сна. Врач захлопнул карту, прибавил ее к толстой стопке уже готовых и побрёл в сестринскую. Паша сидел за столиком, низко склонившись над тетрадным листом, и быстро-быстро строчил в нем. — Павлик, я посплю с полчасика. — Лёня двинулся к заветному креслу. — Если что случится, буди сразу. — Угу, — промычал Паша, не отрываясь от своей писанины. — Не «угу», а обязательно… — Лёня сладко зевнул, уселся, откинув голову на спинку и удобно устроив руки на мягких подлокотниках. — А если все будет в порядке, разбудишь без пятнадцати час, ладно? — Ага. Лёня закрыл глаза и расслабился. *** Саша лежал в темноте с открытыми глазами и пытался прислушаться к звукам, доносящимся из коридора. Преуспеть в этом деле ему отчаянно мешал храп деда, с каждой минутой становящийся все громче и настойчивей. — Вот елки зеленые! — шепотом выругался Акимов, когда трубные звуки с соседней койки приняли совсем уж громовую динамику, грозя перейти в львиный рык. — Степаныч! Ты что, озверел? Эй! Дед на время стих, потом зарядил свой храп с новой силой. Лёня не возвращался. Не приходил и Паша, хотя деду давно было пора колоть антибиотик. Саша попытался заснуть, но сон не шел. Он встал, натянул спортивный костюм и вышел в коридор. Там было тихо и пусто. Акимов бесцельно прошелся до дежурного поста и обратно, затем заглянул в сестринскую. Лёня спал, свернувшись калачиком в кресле. Голова чуть наклонена вбок, светло-рыжие волосы торчат. Он, осторожно, мягко ступая, подошел, легонько провел пальцами по его щеке. Лёня во сне чуть нахмурил брови, пробормотал что-то тихо и жалобно. Саша отвернул в сторону настольную лампу, чтобы свет не бил ему в глаза, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Постоял немного, раздумывая, куда запропастился Павел, и собрался было вернуться в палату, но в это время из ординаторской послышался голос Громова. — Письмо я писал, — виновато говорил он кому-то. — Не заметил, как время проскочило. — Ну, ты в своем репертуаре, — раздался другой голос. Саша узнал в нём Брюханова. — Антибиотик надо точно по часам колоть! — Да знаю, я знаю, — нетерпеливо сказал Паша. — Дайте карты. — Держи-и… — Виктор растянул последний слог, явно зевая. — Чего стоишь-то? Иди. — Я… — Паша замялся, потом неуверенно предложил: — Может… вы уколете, Виктор Петрович? Больные-то спят уже, будить их, да еще и руки мои кривые… А вы… — Ишь, хитрый! — резко перебил Виктор. — Нет уж. Проворонил время, сам буди и коли. Пора научиться, иначе зачем ты здесь, в отделении, для мебели? — Просто спросил, — пробурчал Павел. — Уж и спросить нельзя. — Ты спросил, я ответил. Иди работай, а я домой поеду. У меня попугай целый день некормленый. Дверь распахнулась, и на пороге показался Виктор, в теплой зимней куртке. За его спиной маячил недовольный Паша с картами под мышкой. Увидев Акимова, он смутился: — Не спите? Я к вам сейчас приду. Дятлову укол полагается. — Я как раз напомнить хотел. — Незачем напоминать! — угрюмо возразил Громов, кинув настороженный и неприязненный взгляд вслед уходящему по коридору Виктору. — Идите к себе. У меня кроме вас еще три палаты. Дед по-прежнему сипел, ворочался под одеялом. Саша зажег свет, и Степаныч тут же открыл глаза. — Что? Где? — Вид у него был совершенно ошалевший. — Ничего, Степаныч, — успокоил его Саша. — Все хорошо. Сейчас получишь свой укольчик и будешь в порядке. А то храпишь, как лев в джунглях. — Я? Храпел? — расстроился Степаныч. — Ну, извини. — И вдруг испугался: — А кто дежурит-то? Пашка, поди? — Он. — У, леший его задери! Руки-крюки. — Дед, кряхтя, уселся на кровати, сверля нетерпеливым взглядом дверь. — Ну, где уж он там, мучитель? Съели его, что ли? Громов все не шёл. В ожидании его Саша лег, погрузился в свои мысли. Рядом тихо ворчал дед. Наконец дверь распахнулась и в палату вошёл Паша, держа в одной руке лоток со шприцами, а в другой — медицинские карты. Вид у него был растерянный и напряженный, будто ему предстояло решить какую-то непосильную задачу. — Ты чего такой хмурый? — пошутил Акимов. — Шприц не можешь выбрать? Паша на шутку не среагировал, мрачно взглянул на Сашу и подошёл к Дятлову. — Только быстро, — приказал тот, — а то знаю я тебя, всю душу вымотаешь! Паша так же молча сделал укол, приложил ватку и разорвал упаковку второго шприца. — Вам тоже укол прописали. Внутривенно. — Что за укол? — удивился Саша. — Антибиотик? — Против аритмии. — Паша, набрав из ампулы лекарство, приблизился к Саше, и тот вдруг заметил, как у мальчишки трясутся руки. «Затравили его, — подумал он с сочувствием. — Каждый только и делает, что учит. Может, ему и впрямь лучше бы завязать с медициной?» Паша попал в вену неожиданно ловко и совершенно безболезненно. «Пожалуй, можно и не завязывать, — решил Акимов. — По крайней мере, он не безнадежен». Паша сложил шприцы в лоток, сухо пожелал спокойной ночи и ушёл. Акимов погасил свет. Степаныч тут же вновь захрапел, но теперь уже тихо, чуть слышно, уютно, так, что сразу стали слипаться глаза. Сашка повернулся на бок, накрылся одеялом с головой. Перед тем как уснуть, он подумал о том, что Лёнька в своем репертуаре: все трясется над ним, как над ребенком, заботится, уколы какие-то придумывает. И сам удивился тому, какое неожиданное удовольствие доставляет ему эта заботливость. *** - Лёня! Лёня, проснись! Леонид Федорович! Леня открыл глаза. В сестринской царил полумрак. Лампа, повернутая плафоном в стену, почти не освещала довольно просторную комнату. Возле кресла стоял взволнованный Павел. Лицо его было заспанным, испуганным. — Лёня! Проснись! — Что такое? — Топтунов резко выпрямился в кресле. — Который час? — Четыре утра. — Как четыре? — ужаснулся Леонид. — Ты почему меня… — Я тоже заснул, — жалобно проговорил Паша. — Он меня разбудил. — Кто — он? Павел указал рукой на дверь. Лёня глянул и зажмурился: на пороге маячило привидение в широком светлом балахоне. В следующий момент привидение хрипло закашляло, и Лёня узнал Дятлова. На нем была белая больничная рубаха и такие же штаны, ярко выделяющиеся в темноте. — Чего вы, Анатолий Степанович? — Лёня, окончательно проснувшись, поднялся с кресла. — Паша, зажги свет. Павел метнулся к порогу, щелкнул выключателем. Вспыхнул яркий, дневной свет, от которого в глазах сразу стало зеленовато. Степанович сделал несколько шагов к Лёне, обходя стоящего у него на пути, бледного как мел Павла. — Сосед мой… — кивнул он на дверь, снова закашлялся, взялся рукой за грудь. — Боюсь, не помер бы… — Как это? — обалдело переспросил Лёня. — Так. Лежит, глаза закрыты. И не дышит. Тут, наконец, все происходящее стало связываться в Лёнином сознании в единую картину. Испуганный, трясущийся Паша, кинувшийся будить его, не успев даже зажечь верхний свет, оцепеневший старик на пороге, собственный четырехчасовой сон, на который он, Лёня, не имел никакого права, то, что произошло до этого… Топтунов, ни слова не говоря, кинулся из комнаты, Паша вслед за ним. Саша лежал неподвижно, лицо его было мертвенно-бледным, у губ сгустилась синева. Пульс почти не прослушивался, отдаваясь в Лёнины пальцы слабыми, редкими ударами. — Павел, звони в реанимацию! Паша умчался. Лёня сделал глубокий вдох и, плотно прижимая свой рот ко рту Саши, резко выдохнул, затем еще и еще, пока его грудная клетка не начала едва заметно подниматься. Лёня сглотнул, облизал пересохшие губы. Дальше следовало перейти к наружному массажу сердца. Никогда раньше ему не приходилось делать его на живом человеке. Он положил ладони одну поверх другой Акимову на грудь, стараясь, чтобы пальцы не касались грудной клетки. Так учили их на занятиях по интенсивной терапии, чтобы уменьшить вероятность перелома грудины и ребер. Затем, не сгибая рук, Лёня принялся толчкообразно сдавливать грудину, используя при этом тяжесть туловища. Дверь распахнулась. В палату вбежали врачи из реанимационного отделения. Одного из них, Леня знал. Это был Борис Столярчук. Он оттеснил Лёню в сторону от Саши, дотронулся до сонной артерии, качнул головой: — Паршиво. Пульса почти нет. Астма? Лёня кивнул. — Значит, астматический статус. Срочно на каталку. Топтунов в оцепенении смотрел, как Сашу перекладывают на каталку, вывозят в коридор. Рядом стоял Паша. Плечи его то и дело вздрагивали, но глаза оставались сухими. По коридору протопали скорые шаги, хлопнули в отдалении двери лифта, и вновь стало тихо. Тут только Лёня заметил Дятлова. Тот стоял у двери, прижавшись тощей спиной к самой стене, и смотрел на него в упор. Леониду показалось, что дед все знает. Что накануне поздно вечером он не спал, прекрасно слышал, что произошло в палате, и теперь молча обвиняет его, признает единственным ответственным за состояние Саши. Он невольно опустил глаза. Дятлов, ни слова не говоря, проковылял к своей постели и лег. Лёня потушил свет и вышел из палаты. Он знал, что спускаться на второй этаж, где находилась реанимация, бессмысленно — все равно сейчас туда никого не пустят. Можно было лишь звонить по внутреннему телефону. — Надо позвонить, — как бы угадав его мысли, тихо сказал Павел. Они набрали номер. Там сообщили, что состояние поступившего больного критическое, прогноз неблагоприятный. Леня не мог думать не о чем другом, только о Саше, о том что произошло между ними. Винил себя. Он в первую очередь его пациент, больной человек. И в том, что случилось виноват только Леня и больше никто. Минуты тянулись мучительно. В голове его неумолимо, непрерывно отстукивало: десять минут, двадцать, двадцать пять. Что там, на втором этаже? Почему молчит телефон? Становится лучше? Или… Топтунов старался гнать от себя эти мысли, но они лезли в голову снова и снова, неумолимо, настойчиво. Лёня с Павлом просидели у телефона четыре часа почти не разговаривая. Состояние Акимова было критическим. В восемь пришёл Игорь. — Всем привет! — бодро поздоровался он - Что новенького слышно? Не дождавшись ответа, Игорь с удивлением оглядел поникшие фигуры и бледные, убитые лица омег. — Случилось что-нибудь? — Случилось, — тихо подтвердил Паша и, запинаясь, вкратце поведала ему про Сашу. — Вот хренотень! — досадливо выругался Киршенбаум и снял куртку. — С какой это радости? Он же на поправку шел, Проскуряков с ним столько возился после первого приступа! — Он взглянул на еще более побледневшего Лёню и поспешно прибавил: — Да и ты тоже. Ты даже еще больше. Не могу взять в толк, как же это могло приключиться! Лёня и Павел понуро молчали. — Ладно. — Игорь натянул халат. — Вот что. Вы подождите, я пробегусь по своим палатам, а после еще раз позвоним туда. Минут через тридцать. Он ушёл. Глядя ему вслед, Лёня почувствовал слабую надежду. Игорь опытный, он сталкивался с такими ситуациями не раз, он знает, что говорит. Если Игорь спокоен, значит, есть шанс, что все обойдется. Однако звонок через полчаса новых результатов не дал. Состояние Саши по-прежнему было критическим, без прогнозов на улучшение. Еще через пятнадцать минут в отделении появился Ситников. К тому времени у телефона в ординаторской собрался почти весь персонал, взволнованный печальным известием. — Что за митинг? — Завотделением недоуменно оглядел столпившихся кучкой врачей и медбратьев, вполголоса обсуждающих положение дел, и остановил пристальный взгляд на Лёне. — Акимова ночью забрали в реанимацию, — ответил за друга Игорь. — Метаболическая форма астматического статуса. Состояние тяжелое. — Акимова? — Уголки рта Ситникова резко дернулись вниз, глаза сощурились, на скулах шевельнулись желваки. — Что за чертовщина! С чего? Лёня молчал. — Так… — Заведующий быстро подошел к столу, порылся в стопке карт, выбрал оттуда несколько. - Давайте-ка расходитесь — и за работу. Где Виктор Петрович? — Его нет, — ответил Паша. — Он сказал, что задержится утром. — Ладно, — махнул рукой Анатолий Андреевич, — тогда, Валера, ты, — обратился он к медбрату Валерию Перевозченко, — составишь мне отчет по полученным вчера лекарствам. Валера кивнул. Народ постепенно исчез, в ординаторской остались лишь Лёня и Игорь. — Прямо не знаю, что и думать. — Игорь сочувственно поглядел на друга. — Ты уж так-то не переживай. Паниковать еще рано. В прошлый раз откачали — и в этот справятся. У нас реаниматоры отличные, недаром со всего района по «скорой» именно к нам везут. — Он хотел что-то добавить, но в это время в дверь просунулась кудрявая голова санитара Валерия Ходемчука — Леонид Федорович! Вас Анатолий Андреевич зовет. Срочно! Ситников сидел за столом, вид у него был угрюмый и мрачный. Перед ним лежала раскрытая карта и смятая пачка сигарет. — Присядьте, — указал он Лёне на стул около стола и, едва дождавшись, когда он сядет, проговорил: — Хочу услышать вашу версию — отчего у Акимова случился приступ? — Я… я не знаю, — сказал Лёня. Он чувствовал себя преступником, но ничего не мог сделать. Не говорить же Ситникову о том, что произошло между ним и Сашей сегодня ночью! — Чем вы его лечили, глюкокортикоидами? — Да. — У него что, были проблемы с сердцем? — Нет. — Лёня удивленно глянул на Ситникова и повторил решительней: — Нет, с сердцем у него было все в порядке. И кардиограммы хорошие, и пульс… — Зачем тогда вы назначили ему антиаритмический препарат? — неожиданно резко перебил он. — Антиаритмический? Я? — растерянно переспросил Топтунов, ничего не понимая. С чего Ситников это взял? Он и не думал лечить Сашу от аритмии, благо сердце у того работало исправно и не нуждалась в стимуляции. — Ну не я же! — Ситников метнул на Лёню быстрый взгляд и пододвинул лежащую перед ним карту ближе к врачу. — Это что, по-вашему? — Где? — Он уставился в строчки, написанные его собственным ровным, аккуратным почерком. Палец Ситникова уперся в латинские буквы в самом конце страницы. — Вот. Лёне показалось, что у него галлюцинации. В карте черным по белому было написано, что больному помимо обычного лечения надлежит сделать внутривенно укол обзидана. Обзидан, бета-блокатор, был категорически противопоказан астматическим больным, и Лёня это прекрасно знал. У астматиков он вызывал внезапное резкое ухудшение, удушье, вплоть до остановки сердца. Прописать Саше этот препарат было все равно что убить его. И тем не менее Леонид четко и ясно видел перед собой запись, сделанную собственной рукой. Он почувствовал, как по спине пополз холодный, липкий пот, и живо, в мельчайших подробностях вспомнил прошедшую ночь. То, как он писал карты, борясь с усталостью и дремотой, как мечтал скорее окончить нудное занятие, чтобы отдохнуть, а потом пойти к Саше. Как напрягал глаза, стараясь не ошибиться, а строчки сливались, прыгали, не желая оставаться прямыми неразборчивыми. Он по ошибке вписал не то лекарство! Вот в чем причина случившегося с Сашей — в уколе, сделанном по неверному указанию врача! Ситников выразительно молчал, дожидаясь Лёниной реакции на увиденное в записях. Он поднял на шефа полные ужаса глаза. — Видели? — немного мягче спросил тот. Лёня кивнул. — Как могло это случиться? Вы ведь прекрасно понимали, что, назначая такое лекарство, ставили жизнь больного под прямую угрозу. Это описка? — Не знаю, — едва слышно проговорил Леонид. — Наверное. — А Громов сделал укол по вашему назначению. Глупо было бы ожидать от него, что он усомнится в его правильности, Павел явно не отличался прилежанием во время учебы. Результат тот, что мы сейчас имеем. Лёня сидел оглушенный и ослепленный новым свалившимся на него ударом. Он не знал, как перенесет его, — слишком диким, невероятным, ужасным казалось то, что случилось. Он играл с огнем, пошёл на нарушение трудовой дисциплины, не задумываясь, к чему может привести такое легкомысленное поведение, — и его халатность закончилась катастрофой. Много раз Лёня был свидетелем того, как нарушали правила работы другие врачи — Виктор, Игорь, и даже сам Ситников. Не придавали значения мелочам, полагались на авось, небрежно вели документацию. И однако же, с их больными ничего не происходило, все было в порядке. Почему же ему так не повезло? — Идите, Топтунов, — устало проговорил Ситников, захлопывая историю болезни. — Я должен поставить вас в известность, что вам грозит служебное расследование. Будете отвечать перед специально созданной комиссией, но не сейчас, а позже, когда выяснится, к чему привело ваше творчество. А пока идите домой, ваше дежурство окончилось. Завтра решим, где и как вы будете работать это время — к непосредственному контакту с больными допускать вас я не имею права. Ясно? — Ясно. — Лёня поднялся со стула. Слова Ситникова словно бы не проникали в ее сознание, оставаясь просто набором звуков, лишенным всякого смысла. Комиссия? Что ей комиссия, если в эти самые мгновения Саши, может быть, уже нет в живых? Как он ответит за свой проступок перед самим собой? Как оправдается за то, что убил ставшего самым близким и родным человека? На негнущихся ногах он вышел в коридор. Игорь стоял у ситниковского кабинета, вид у него был хмурый и озабоченный. — Знаю я, — он покачал головой, — все знаю. Из реанимации звонил Столярчук, интересовался, что за укол сделали накануне? Ну, Пашка ему и выдал. Я аж обалдел, когда услышал. Думаю, точно Лёнька такого назначить не мог, описался с усталости. Эх, и угораздило же тебя! Лучше вообще не заполнять карты, если спать хочется, по себе знаю. — Что сказали в реанимации? Как он? — Пока что плохо, — вздохнул Игорь. — Тебе лучше пойти домой, а то ты на привидение похож: белый, прозрачный и качаешься. Топай, а мне будешь звонить на мобильный — я тебя буду держать в курсе. — Ладно, — апатично согласился Лёня. Так же медленно зашёл в ординаторскую, снял форму, надел куртку. Уже возле выхода из отделения его окликнул Паша. Губы у него дрожали, в глазах стояли слезы. — Лёнечка, — прерывающимся голосом начал он. — Ты меня, ради бога, прости. Я… — Перестань, Паша, — Лёня дотронулся до плеча парня, — ты ни в чем не виноват. Только я. — Да нет же! — отчаянным шепотом возразил Громов. — Я… мне… — Он недоговорил. На лице его отразился ужас, и, безнадежно махнув рукой, он побежал от Лёни по коридору.