Ты - моё всё

Лёня не помнил, как доехал до дома, как забрал Машку. Он пребывал в каком-то ступоре и, очнувшись, обнаружил дочь крепко спящей, а себя набирающим телефон Игоря. Был уже поздний вечер, но как прошел день, Лёня абсолютно не помнил. Никогда раньше с ним не случалось таких длительных и сильных провалов памяти. Сознание, отказывалось принять страшную реальность, словно выключилось на какое-то время, как выключается перегруженная приборами электрическая сеть. Лёня набирал номер Игоря каждые сорок минут в течение всей ночи, и всякий раз тот отвечал ему, что перемен нет. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. В четыре утра, ровно через сутки, после того как с Сашей произошло несчастье, раздался резкий и тревожный телефонный звонок. Он схватил трубку, чувствуя, как внутри его все сжимается, болезненно, тоскливо, страшно. — Лучше, — тихим, усталым голосом проговорил в трубку Игорь. — Приступ купировали. Тяжелый, но стабильный. Больше не звони, я посплю хотя бы час. Машка разметалась во сне, что-то жалобно бормотала, лицо ее было пунцовым. Лёня дотронулся до нее — кипяток. Сунул градусник — ртутный столбик за минуту дополз до самой высокой отметки. «Грипп, — со спокойной обреченностью подумал Лёня. — Беда никогда не приходит одна». *** Машка болела так тяжело, как не болела уже давно, года два или три. Лёня не мог отойти от дочки ни на шаг — температура, сбитая таблетками, держалась на относительно приемлемой границе час, полтора, а затем снова подскакивала до заоблачных высот. Машка бредила, просила пить, жадно глотала принесенный Лёней чай и ее тут же мучительно, натужно выворачивало наизнанку. Лёня носился по квартире то с тазом, то с мокрым полотенцем, то с размолотым в порошок лекарством на блюдечке, то с термометром. Он буквально разрывался на части: все его существо стремилось в больницу, прорваться на второй этаж, узнать, как там, взглянуть на Сашу хоть одним глазком. В то же время его мучила совесть за то, что Машке плохо, а он думает о том, как бы улизнуть из дому, оставить беспомощного ребенка одного. Температура упала только на четвертый день, и Лёня решился: оставил спящую Машку в постели, а сам помчался в больницу. По дороге он мысленно дал себе слово успеть туда и обратно за час — максимум за полтора. В терапевтическое Лёня заходить не стал, сразу поднялся на второй этаж, прошёл по безлюдному белому коридору и остановился в нерешительности перед блоком интенсивной терапии. Тут же дверь распахнулась, и перед Лёней предстал Борис Столярчук. Вид у него был суровый и даже грозный. — Куда? — надвинулся он на Лёню, — Не знаешь разве, нельзя сюда. — Я на минутку, — просительно сказал Лёня. — Мне бы Акимова повидать. Его из терапевтического привезли пять дней назад. — Какая еще минутка? — возмутился Столярчук, затем взглянул на Лёню повнимательней и недобро сощурился: — Это ты, что ль, тот врач, который его чуть к праотцам не отправил? Топтунов молча опустил глаза. — Иди отсюда, — грубо проговорил реаниматолог. — Ему сейчас не до твоих соплей. Раньше надо было думать, когда писал свою филькину грамоту! — Он бесцеремонно взял Лёню за плечи и подтолкнул к выходу. Сопротивляться было бессмысленно. Леня вышел на лестницу, поднялся в свое отделение. Его встретили подчеркнуто приветливо, даже радостно, но он заметил, что все, даже санитары, смотрят на него с неловкостью и плохо скрытым сочувствием, как на тяжелобольного. Паша старательно отводил глаза и убежал, как только появился повод. Один Игорь вел себя так, будто ничего не случилось, по-прежнему оставаясь верным себе, спокойным, несколько прямолинейным и грубоватым. — Ну я и замотался, — пожаловался он Лёне. — Почитай, один остался на все отделение. Приходи уж быстрей. — Меня отстранили, — сказал Лёня. — Из меня теперь плохой помощник. — Да ну, — Игорь небрежно махнул рукой, — отстранили, не отстранили! Рук не хватает, все одно будешь работать. Под мою ответственность. Что же мне, совсем зашиться? — Он в сердцах потряс кипой бланков с анализами и безо всякого перехода поинтересовался: — Ты на втором был, что ли? — Был. — Зря, — констатировал Игорь. — Кто тебя туда пустит? — Никто, — согласился Лёня. — Как дочка-то? Поправилась? — Какое там! Сегодня первый день температура нормальная. Спит, а я пока сюда прибежал. — Ну и дурак! — покачал головой Игорь. — Бросил больного ребенка, папаша называется! — Игорь, — попросил Лёня, расстегивая рюкзак. — Я записку напишу. Можешь передать? — Кому? Акимову твоему? — Игорь нахмурился и поняв всё по взгляду Лёни, продолжил: — Тьфу! Говорю же, дурак, каких поискать! Ладно, пойдем. Вдвоем они снова спустились на второй этаж. Игорь оставил Лёню в сторонке, а сам что-то вполголоса сказал мимо проходящему санитару. Тот отошел и вскоре вернулся с Борисом Столярчуком. При виде Игоря, Борис улыбнулся во все тридцать два. — Игорёк! — игриво пропел он, подходя ближе. — Ты тута? — Тута, Борька, тута, — ухмыльнулся Игорь, — соскучился? — А то! — поддакнул Борис, обнимая Игоря за талию, и кивнул на стоящего в отдалении Лёню: — Твой дружок? Он был только что. Я его выставил. — Напрасно Боренька, напрасно. Тут дело к тебе на сто рублей. Не откажешь? — Смотря, что за это будет, — пожал плечами парень. — Все будет в лучшем виде. — Игорь многозначительно улыбнулся. — Правда? Ну, давай излагай. — Пусти паренька в палату, — попросил Игорь. — На три минутки. Одна нога здесь, другая там. — Грешки замолить хочет? — Столярчук презрительно зыркнул на Лёню. — Зря. Я бы на месте этого парня не простил, накатал бы на него жалобу, чтоб комиссия разбиралась. — Тише, Борька. — Игорь ласково прикрыл рот парня ладонью. — Ты, слава богу, не на его месте. Ну и молчи себе в тряпочку. А Лёню пусти. Заметано? — Ну, — нехотя согласился Борис. —но только на три минуты! — Обязательно! — пообещал Игорь и чмокнул реаниматолога в щёку. — Так ты меня жди в гости сегодня к вечеру, — шепотком проговорил Боря и скрылся в соседней палате. — Что стоишь? — подтолкнул его вперёд Игорь. — Иди. И смотри не задерживайся, ему больше пяти минут и разговаривать нельзя. Лёня судорожно сглотнул, кивнул и кинулся за дверь. На посту сидел медбрат, удивлённо глядя на Лёню. — Мне врач разрешил — пояснил Лёня. — Мне к Акимову. -Акимов на втором блоке. В общую дверь и налево. Если спит, не будите. — Спасибо, — пробормотал Леня. Саша не спал. Он лежал, укрытый одеялом до самого подбородка. Возле кровати стояла капельница, в вену правой руки была воткнута игла. Глаза Саши были открыты, но Лёне показалось, что он не видит его, не замечает, смотрит куда-то мимо. — Сашенька, — тихонько позвал Леонид. Он моргнул и слегка отвернул голову в сторону. — Сашенька, прости меня… — Он осторожно дотронулся до его лба. — Как ты? — Нормально — Голос его звучал неузнаваемо, хрипло и глухо. Лёня попытался поймать его взгляд, но он упорно продолжал отворачиваться. — Я самый последний идиот, — шепотом проговорил Леня, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я сам себе никогда не прощу. Слышишь? Саша поморщился, точно от боли, прикрыл глаза. — Иди отсюда, Лёня. Уходи. — Да, — он кивнул, не вытирая ползущие по щекам слезы. — Хорошо. Я сейчас уйду. Ты только, пожалуйста, выкарабкайся, ладно? Я тебя очень прошу! Он ничего не ответил. Лёня вышел. На цыпочках миновал боксы и снова очутился в коридоре, где остался Игорь. — Эк ты быстро, — обрадовался Киршенбаум. — Молодец. В четыре минуты уложился. — Он осекся, увидев Лёнино мокрое лицо. — Ну, чего ты? Брось! Ему лучше, поправится, никуда не денется. — Игорь замолчал, раздумывая над чем-то, затем спросил помягче: — Злится на тебя, да? Лёня кивнул и всхлипнул. — Как не злиться, если ты его от большой симпатии чуть не угробил! — вздохнул Игорь. — Говорил ведь, влипнешь со своими чувствами, — последнее слова он проговорил насмешливо, нараспев. — Была бы голова поменьше занята всякими глупостями, глядишь, поменьше ошибок сделал бы в бумажках. Лёня молча глотал слезы. Наивный идиот! Напридумывал романтических планов, насочинял, какое их с Сашей ждет небывалое счастье! А для него-то, может, все было гораздо проще! Надоело лежать в палате с ворчливым дедом, природа свое взяла. Он и задумал развлечься — откуда же ему было знать, что Лёне от избытка эмоций крышу снесет и он ему пропишет смертельное лекарство, мечтая, как у них все будет хорошо! Лёня вдруг отчетливо вспомнил слова, которые говорил ему Ситников, в тот памятный день у себя в кабинете: «Вместо слов благодарности когда-нибудь вы услышите слова проклятья. Знаете, как это бывает? Вы устали, чем-то расстроены или, наоборот, счастливы, находитесь в приподнятом настроении…» Он знал, о чем говорил, он оказался прав, тысячу раз прав, как в воду глядел. А Лёня, самонадеянный глупец, смотрел на него с презрением! — Идиот! — вслух глухо проговорил Топтунов. — Хватит себя грызть, — осадил его Игорь. — Ты лучше вот что, подумай, как дальше будешь. — Как будет, так и буду, — равнодушно сказал Лёня. — Лишь бы он был жив, а остальное неважно. — Как — неважно? — рассердился Киршенбаум. — Будет комиссия, твой любезный Акимов возьмет и настрочит на тебя жалобу, дескать, так и так, чуть не уморил меня, бедного. Уволят тебя по статье, а то еще под суд пойдешь. — Значит, пойду, — покорно согласился Лёня. — Типун тебе на язык! — окончательно рассвирепел Игорь. — У тебя же ребенок! Как ты смеешь так говорить? Хватит! — Он резко дернул Лёню за руку. — Тебе легко говорить, — Топтунов прерывисто вздохнул, стараясь унять так и не прекращающиеся слезы, — с тобой такого не было. — Кто говорит, что не было? — усмехнулся Игорь и, глядя на вытянувшееся Лёнино лицо, добавил негромко: — Было. Вот так же примерно, как у тебя. Лет пять назад. Я тогда первый год работал. Лежал у меня во второй палате дедуля наподобие твоего Дятлова, только не астматик, а сердечник, после инфаркта. Носился я с ним как с писаной торбой, только что песенки колыбельные не пел. И вот как-то умаялся за дежурство, спасу нет. Глаза слипаются, голова трещит. Начирикал в карте назначения и свалился. Через пару часов будит меня медбрат, беда мол. Я бегом в палату. Гляжу, лежит мой Николай Максимович и не дышит. Смотрю в карту и глазам не верю. Оказывается, я ему с усталости дозировку втрое большую написал. Естественно, он коньки отбросил, дожидаться, пока я проснуться соизволю, не стал. И главное, вот ведь чертовщина, — помню отчетливо, что писал пять миллиграммов, а в карте стоит пятнадцать. Медбрат, недотёпа, наподобие нашего Пашки, возьми и вколи пятнадцать. Вот так. — И что? — слабым голосом спросил Лёня. — Чем все кончилось? — Да нормально кончилось. — Игорь зло сощурилась. — Анатолий наш ко мне тогда подкатывал, точь-в-точь, как к тебе, проходу не давал. Я и подумал: не уступить ли, от греха-то подальше? Дедуля мой одиноким был, из родственников только далекие, а шеф большую власть в отделении имел. Мы с ним и поладили — я ему тело, молодое и горячее, а он мне выговор без занесения, и никаких тебе разборок, ни комиссий. Сам все уладил, и шито-крыто. — Ты что же, предлагаешь мне стать любовником Ситникова взамен на то, чтобы он доказал комиссии мою невиновность? — Лёню даже передернуло от этих мыслей. — Какая догадливость, — засмеялся Киршенбаум, — и какая напыщенность! Нет чтобы сказать проще: сделаю шефу маленький подарок — избавлюсь от ненужных проблем. — Но ведь я, же действительно виноват! — Да брось, — запальчиво проговорил Игорь. — Жив твой Акимов, и ладно. Что он там против тебя имеет теперь, не нам гадать! Знаешь, люди все эгоисты, своя шкура милей всего, он теперь за себя, а ты — за себя. И за Машку. — Последние слова Игорь проговорил серьезно, глядя куда-то мимо Леонида блестящими глазами. — А если бы ты не согласился тогда, — недоверчиво спросил Лёня, — может быть, и так все обошлось бы? — Держи карман. — Игорь, казалось, только и ждал этого вопроса. — Работал у нас в отделении Коля Горбаченко, гордый вроде тебя. С ним аналогичное приключилось, а он на дыбы встал, то ли муж у него был любимый, то ли жених, черт его знает. Одним словом, шефа он не уважил, ну и загремел из больницы по статье. Теперь джинсами торгует на Черкизовском, правда, может, оно и к лучшему — денег больше зарабатывает. Хочешь на рынке торговать? — Нет. — Ну и нечего тогда думать. Пошли, а то меня больные ждут. Омеги поднялись в свое отделение, и тут только Лёня опомнился, что час, который он выделил себе на встречу с Сашей, почти прошел. Пока он раздумывал, позвонить ли ему домой, на тот случай, если Машка проснулась, или не звонить, чтобы не разбудить, если она по-прежнему спит, из кабинета показался Ситников. Увидев Лёню, он не колеблясь направился прямиком к нему. — Значит, так, — тон его был официальным, лицо спокойным, — дела немного прояснились, но окончательно еще ничего сказать нельзя. Был я на днях у Акимова, объяснил ему, что вы, Леонид Федорович, врач еще молодой, опыта не накопивший. Обрисовал также в двух словах ваше семейное положение и попросил быть к вам снисходительнее. Но… — Ситников развел руками и вздохнул: — Похоже, у него на этот счет свое мнение. Его тоже можно понять — ваша невнимательность могла стоить ему жизни. Поэтому… вы уж готовьтесь к неприятным последствиям. Работать будете, но только как стажер, под присмотром Киршенбаума, никаких шагов самостоятельно не предпринимать. О том, когда соберется комиссия, я сообщу позже: должна быть уверенность, что жизнь пострадавшего вне опасности, а пока что у врачей ее нет. Состояние Акимова оценивается как крайне тяжелое, близкое к критическому. Лёня молча слушал Ситникова. Собственно, он не сказал для него ничего нового, слова заведующего только подтвердили то, что он сам понял, посетив Сашу в реанимационной палате: тот не простил ему ошибки, Лёня для него никто, лишь неумелый, безответственный врачишка, едва не отправивший парня на тот свет. По тону заведующего было не ясно, намекает ли он на то, что может помочь Лёне за известную мзду уйти от наказания, или просто беспристрастно описывает ему положение дел. Ситников больше ничего не прибавил к сказанному и, против обыкновения, не делал попыток приблизиться к Лёне, обнять его, оттеснить в угол. Возможно, Игорь ошибался, когда говорил о его могуществе: одно дело, когда речь шла об одиноком старике, и другое — о молодом парне. Тут при всем желании шеф не мог в должной мере защитить Лёню от служебного расследования. Впрочем, ему было это абсолютно все равно. Главным оставалось то, что Саша в любую минуту по-прежнему мог умереть, а дома наверняка уже проснулась Машка, ослабевшая после изматывающей болезни, испуганная, брошенная. — Я должен идти, — сказал Лёня Ситникову. — Я все понял. Через пару дней ребенок поправится — и я выйду на работу. — Что ж, — Завотделением пожал плечами, — я все сказал. Остается надеяться, что Акимов выживет. В противном случае… — Он сделал выразительный жест рукой и отвел глаза.