Ты - моё всё

Машка окончательно поправилась лишь через неделю. К этому времени Сашу перевели из палаты интенсивной терапии в бокс. Больных в боксе можно было навещать, но Лёня не решился зайти туда, послал лишь коротенькую записку, на которую Саша не ответил. Занимался Лёня теперь преимущественно выпиской выздоровевших пациентов как делом наименее ответственным — все равно с выпиской больные пойдут в районную поликлинику, там с ними и разберутся, если что не так. Он продолжал ежедневно обходить свои палаты, но делать больным какие-либо назначения ему было запрещено. Иногда, правда, Игорь, изнемогающй под грузом свалившейся на него работы, закрывал глаза на распоряжение заведующего и заставлял Лёню самостоятельно разбираться с теми из больных, кто лежал в его палатах особенно давно. Такие эпизоды приносили Лёне хоть какие-то положительные эмоции. В целом же его вынужденное бездействие было невероятно тоскливым и мучительным. Дополняло общий мрачный настрой и странное поведение Павла: парнишку как подменили после рокового дежурства. Если раньше он общался с Лёней почти как с братом, то теперь стал замкнутым, старался разговаривать с ним как можно меньше, отводил взгляд. Лёню больно ранило это Пашкино предательство: тот словно старался провести четкую грань между собой, невольным исполнителем, и Лёней — истиным виновником несчастного случая. Иногда, случайно обернувшись, Лёня ловил на себе долгие и какие-то затуманенные взгляды Ситникова. В такие минуты он машинально думал, что Игорь, пожалуй, все же прав относительно намерений шефа. Сам же Игорь постоянно говорил Лёне перейти к решительным действиям, не дожидаясь комиссии. Лёня слушал его вполуха, и перед глазами мелькало лицо Саши то, каким оно было в реанимационной палате, — непривычно угрюмое, замкнутое, с холодными, будто потускневшими глазами. Он видел его все время, и днем и во сне. И тут же его терзали стыд и вина: Саша в боксе, на капельницах, таблетках, ингаляторах, он борется за то, чтобы выжить, а Лёня придумал себе любовь сопливую, ждет ответ на свою записку, точно глупый школьник. Совсем притихший Степаныч, оставшийся в палате один, все смотрел на Лёню, на его ссутулившиеся плечи, на осунувшееся лицо, на котором за пару недель остались одни глаза, и как-то не выдержал. — Чем терзаться так, сынок, пошёл бы в церковь, — посоветовал он, глядя, как тот в оцепенении стоит возле пустой кровати Саши. — Глядишь, и полегчает. Он и сам уже подумывал о том, чтобы помолиться. На его душе лежал огромный грех, и он почувствовал потребность в исповеди или хотя бы в искренней молитве. Церквушка, небольшая, но ухоженная, аккуратная, располагалась совсем неподалеку от его дома. Дождавшись выходного, Лёня пришёл туда. Народу было немного, и он потихоньку отдалился от толпы, отошёл в угол, встал перед иконой Богоматери, перекрестился, сначала несмело, потом уверенней, еще и еще. Он каялся в своем грехе и вымаливал жизнь для Саши. Позади кто-то негромко кашлянул. Лёня вздрогнул, обернулся и увидел Виктора. Тот стоял совсем близко за его спиной и смотрел на него пристально и безо всякого удивления. — Здравствуй, — вполголоса поздоровался он с Лёней. — Здравствуй. — Я тебя давно заметил, как только вошёл. Полегчало? Лёня неопределенно пожал плечами. От молитвы тяжесть греха, давившего на него, немного уменьшилась, но тоска по Саше осталась неизменной. — Душно здесь. Служба уже кончается, давай выйдем. — предложил Виктор. Они вышли на улицу, несколько мгновений постояли молча. — Торопишься? — спросил Виктор, заметив, что Лёня пару раз взглянул на часы. Дома ждала Машка. Теперь Лёня не боялся оставлять ее одну на пару часов, и Машка неожиданно не только не противилась этому, но была даже рада самостоятельному времяпрепровождению. — Тороплюсь, — признался он Виктору. — Дочка одна дома. — Хочешь, провожу? — предложил тот. — Проводи, — согласился Лёня. Он почувствовал внезапную радость оттого, что рядом кто-то есть. К тому же в последнее время Виктор стал ему симпатичен, как никто другой в отделении. Паша отдалился, стал совсем чудным, продолжая все глубже уходить в себя, Игорь замучил его своими советами. Виктор единственный не проявлял по отношению к Лёне ни излишней навязчивости, ни отчуждения. Они двинулись к Лёниному дому. Поначалу шли молча, потом постепенно Виктор разговорился, стала рассказывать о себе. Он был коренным москвичем, его совсем старенькие родители жили в другом конце города, и несколько раз в неделю Виктор вынужден был ездить к ним помогать по хозяйству. Последнее время они стали много болеть и в церкви Виктор молился за их здоровье. — Ну вот, — мягко проговорил Виктор, когда они остановились у подъезда, — и дорога незаметно пролетела за болтовней. Беги к дочке, та небось заждалась. — Может, зайдешь? — неожиданно для себя вдруг попросил Лёня. Мысль о том, что он снова останется наедине с собой, привела его в отчаяние. Пусть хоть кто-то побудет с ним, пообщается с Машкой, посидит с ними за чашкой чая. Раньше, до ухода Ильи, в их квартиру всегда приходил народ. Лёня любил и умел готовить и с удовольствием встречал мужниных друзей по работе с их семьями. Теперь, вот уже больше полугода, никто не заходил, даже Лёнины друзья. — Зайди, — повторил Топтунов тверже и настойчивей. — Ну, что ты, — засмущался Витя. — Неудобно. У тебя ребенок, я помешаю. — Ребенок будет очень рад, что пришла хоть одна живая душа, — улыбнулся Лёня и подтолкнул Виктора за плечи. — Давай, давай. У меня как раз тесто есть, слоеное. И начинку я с утра приготовил. Испечем пирожки, чаю попьем. — Ну, разве что из-за пирожков, — махнул Виктор рукой и вошёл в подъезд. Гостем он оказался просто чудесным, расхвалил Лёнину квартиру: дескать, и просторная, и уютная, и чистота-порядок что надо; моментально нашёл контакт с Машкой, с ходу рассказал ему какую-то мудреную сказку про зайца и хорька, которую Лёня никогда и не слышал. Пока Виктор бродил по комнатам да беседовал с девочкой, Лёня быстренько разорвал пакет, достал оттуда слоеную лепешку, раскатал, нарезал на квадратики. Затем они с Виктором ловко и быстро разложили по квадратикам капустную начинку и поставили противень в духовку. Минут через двадцать румяные, пышные пирожки были готовы. Лёня накрыл маленький стол у Машке в комнате. — Совестно, что ты так хлопочешь ради меня. — Виктор присел к столу, деликатно отхлебнул из чашки, надкусил пирожок. — Прелесть. Надо у тебя списать рецепт начинки, — взгляд его окинул комнату и остановился на нарисованном Сашей Машкином портрете, который висел над её кроватью. — Машуля, да это ты! Я и не заметила сразу-то. Как похоже! Это дядя рисовал, — охотно пояснила Машка. — Мамин больной. — Да ну! — Виктор с улыбкой поглядел на Лёню. Тот почувствовал, как в горле возник и мешает дышать комок. Решение пришло спонтанно и внезапно, но Лёня уже не мог противиться своему желанию. Желанию высказаться, излить душу не в молитве, а в искреннем разговоре с живым человеком. С тем, кому можно доверить самое сокровенное, кто не посмеется, не осудит, а поймет и простит. Сейчас Лёня отчетливо ощутил, что Виктор как раз и есть тот человек, он старше его, опытней, мудрей, он сумеет выслушать так, как это нужно, не перебивая, не останавливая, без лишних эмоций. — Пошли, — глухо проговорил Лёня и потянул удивленного Витю за руку. — Идем, я кое-что тебе покажу. Тот послушно отложил надкусанный пирожок, встал и последовал за Лёней в соседнюю комнату. — Вот смотри, — Лёня кивнул на свой портрет, висящий в изголовье постели, как и Машкин. — Здорово. — Витя восхищенно разглядывал рисунок. — Ты здесь такой красавец! Кто-то талантливый рисовал. — Александр Акимов, из восьмой палаты, — тихо проговорил Лёня и, помолчав, прибавил: — Знаешь… я его люблю. Он сразу почувствовал невероятное облегчение. Ведь он так и не сказал эти слова вслух, не успел, не решилась, ни в ту роковую ночь, ни после, в реанимации, ни в записке, в которой написал для него пустые, ничего не значащие слова. Виктор вопросительно глядел на Лёню, ожидая, что он скажет дальше. И Лёня рассказал ему все. Он не ошибся: Виктор действительно слушал молча, внимательно, и лицо его оставалось спокойным. На нём не выражалось ни удивления, ни осуждения, лишь понимание. Когда Лёня наконец закончил, Виктор уверенным жестом обнял его за плечи, усадил на кровать, сам сел рядом. — Бедный — он задумчиво покачал головой. — Представляю, что у тебя в душе творится все это время. Так и с ума сойти недолго. — Именно, — Лёня облизал пересохшие губы. — Знаешь, что я тебе скажу, — Виктор взглянул пристально Лёне прямо в глаза своими огромными, темными глазами, — беги от него. Беги, спасайся. — Как это? — невольно шепотом переспросил Лёня. — А так, — спокойно проговорил Витя. — Уходи. Совсем уходи из больницы. Он не даст тебе покоя, пока ты будешь его видеть. А ты будешь видеть его долго, несколько месяцев, пока он вылечится, встанет на ноги. А потом, когда его выпишут, ты все равно не почувствуешь свободу, потому что всё вокруг будет напоминать тебе о нем. Все, каждый незначительный предмет, даже сами стены. «Так и есть, — подумала Лёня, — я и сейчас не могу избавиться от мыслей о нем. Это как наваждение, повсюду его образ, все связано с ним, так или иначе, но связано». — Москва — город большой, — продолжал Виктор. — Найдешь себе другую работу. Иди. Не дожидайся, пока начнется расследование. Тебе никто не станет вредить, никто не уволит по статье, напишут — по собственному желанию. Тем более ты у нас был на испытательном сроке. Пройдет время, его не будет рядом, и ты забудешь. Что-то внутри Лёни вдруг резко воспротивилось словам Виктора. Уйти? Сдаться, оставить всякую надежду? А вдруг… вдруг все переменится, Саша поправится, простит его, взгляд его потеплеет, станет прежним? — Не веришь мне, — точно угадав его мысли, грустно произнесл Виктор. — Напрасно. Я сам через это прошёл. Не убежал вовремя. И вот смотри, теперь один. — Он сухо усмехнулся. — Поэтому не заблуждайся: то, как ведет себя твой любимый, закономерно, и не жди от него больше ничего, на большее он не способен. Твоя любовь лишь приятный эпизод в его жизни, не более. Лёня слушал Виктора и понимал, что тот говорит не столько о нем, сколько о себе самом. Видно, в жизни у него было что-то такое, что напрочь разрушило его судьбу, вытравило из души чувства, обрекло на одиночество. Кто знает, не случится ли так с самим Лёней? Ведь все, что сейчас говорил Витя, правда. Собственно, это же твердит и Игорь, правда, в другой, более обыденной форме: каждый старается для себя. Лёня навредил Саше, и теперь он — его враг. А любовь — побоку. В прихожей коротко звякнул и затих телефон. Помолчал мгновение и снова зашелся трезвоном. Лёня вскочил с кровати, бросился из комнаты, схватил трубку. — Але! — едва слышно донеслось ему в ухо из динамика. — Але, Лёня! Ты меня слышишь? — Слышу, но с трудом! — крикнул Лёня. — Кто это? — Паша. Я из больницы. Попробую перезвонить. Грянул отбой. — Это Павел, — пояснил Лёня Виктору, выглянувшему в прихожую. — Он сегодня на дежурстве. Звонит из больницы. — Плохая связь? — полюбопытствовал тот. — Не то слово. Пищит как комар, я его даже не узнал. Телефон зазвонил вновь. — Так лучше? — Голос Павла немного приблизился, но теперь в трубке что-то непрерывно гудело и квакало. — Немножко, — громко проговорил Лёня. — Что случилось? — Ничего. Я просто хотел с тобой поговорить. — О чем поговорить? — Не по телефону. Лёня, это очень важно. Это…это связано с Акимовым! Могу я зайти к тебе вечером? — Ну, конечно. — Лёня удивленно пожал плечами. В глубине души Лёня был рад неожиданному звонку Павла и предстоящему визиту. Может быть, тот объяснит наконец, что с ним происходит, отчего он стал сторониться Лёни? И при чём тут Акимов? — Конечно, приходи, — повторил он, — пиши адрес. — Сейчас, — сквозь мерное гудение пропищал Паша. Топтунов продиктовал адрес. Они договорились, что Павел, как освободится, тотчас же придет, не заезжая домой. — Вот и хорошо, что мы пирожки не доели, — засмеялся Витя, слушавший весь телефонный разговор, стоя в дверях комнаты. — Ох уж этот Павел! — Лёня пожал плечами. — Вечно у него какие-нибудь сдвиги. Что-то важное сказать собирается. Прямо горит у него, ждать до послезавтра не может. — Значит, не может, — спокойно проговорил Виктор и поглядел на часы. — Заговорил я тебя. Зря, наверное. В таких делах советовать — это последнее, каждый поступает, как сердце велит. — Да нет, — успокоил его Лёня. — Ты все правильно сказал. Я подумаю над этим. Спасибо, что выслушал. — О чем ты? Тебе спасибо, что в гости зазвал, хлопотал угощал. Проводив Виктора, Лёня принялся за хозяйство. На неделе скопилось много стирки, и Лёня занялся сортировкой белья. Большую часть загрузил в машинку, кое-что замочил, а что-то из Машкиного быстренько прополоскал вручную. Затем, оглядев почти пустую банку варенья и сиротливо лежащие на блюде оставшиеся пирожки, он решил приготовить к приходу Павла нечто вроде плова. Машка, бросив свои игры, тут же ринулась на помощь: терпеливо перебирала рис, строгала тупым ножом зелень, чистила дольки чеснока. К восьми часам плов был готов. Павел обещал прийти после полдевятого, поэтому Лёня накормил Машку, а кастрюлю завернул в полотенце и засунул под подушку. Он ждал, что Паша вот-вот появится, ехать от больницы до Леры было совсем близко. Однако парень не шёл. Плов катастрофически остывал, разогревать его Лёня ужасно не любил и потому стал злиться. Кто тянул за язык этого чудака? Сказал приду, и где его носит? Неужели сначала поехал домой? Ему оттуда час добираться! О том, что Паша может задержаться на работе, Лёнч и не думал, слишком хорошо знал прилежание и рвение медбрата. Паша не появился и в девять, и даже в десять, и Лёне стало ясно, что парень попросту забыл о своих намерениях. Мудрено ли, когда в голове один Бачо! В половине одиннадцатого Леня со вздохом поставил совершенно остывший плов в холодильник, проведал давно спящую Машку и набрал Пашкин номер. На языке у Лёни уже вертелись ехидные и язвительные слова, однако номер был безнадежно занят. Он звонил с полчаса и уже потерял терпение, когда вдруг раздался длинный гудок, и тут же вслед за этим чей-то низкий, хриплый голос произнес: «Але». — Будьте добры Павла, — попросил Лёня, недоумевая, кто бы это мог быть. — Павла… — всхлипнули на том конце провода, — нет Павла. — Нету? — удивилась Лёня — Нету Пашеньки, — прорыдала трубка, и Леня наконец понял что это говорит папа Паши. — Погиб он… Сегодня днем… во время дежурства… — Как?! — закричал Лёня. — Как? — повторил он тише, прикрывая ладонью рот. — Так, — сорванным шепотом отозвался папа, — упал с балкона. Несчастный случай… через перила перегнулась и… Он громко, страшно зарыдал в трубку. У Лёни моментально закружилась голова, и подкатила дурнота. — Я сожалею, — только успел пролепетать он, и тут же перед глазами стало чернее ночи, а все звуки мгновенно уплыли, растворились в ватной тишине. Очнулся Лёня через несколько мгновений. Трубка оглушительно, коротко сигналила, качаясь на шнуре, сам Лёня сидел на полу возле телефона. Нестерпимо болел локоть правой руки. Он машинально глянул: кожа была разодрана до крови. Очевидно, падая, он ударился локтем об острый угол телефонного столика. Лёня медленно поднялся, повесил надсадно орущую трубку, тяжело ступая, держась за стену, зашёл в комнату и плюхнулся в кресло. Как же это? Паши больше нет? Его Паши, такого юного, такого милого, доверчивого, чудного? Почему такая несправедливость? Ведь Лёня предупреждал его, чтобы тот прекратил свою идиотскую привычку свешиваться вниз с балкона. Как теперь Лёне жить без него? Как жить его родителем, Бачо, который сейчас в армии? По Лёниным щекам катились слезы. Почему они не позвонили ему, не сообщили, что Павел мертв? Он бы знал об этом уже давно, не злился бы на него, не осквернял бы его нелепую, страшную смерть язвительными замечаниями по поводу его безответственности! Ему не позвонили, его не позвали. Он обо всем узнаёт последним. Сердце разрывалось от ярости и отчаяния. Паша, бедный Паша!