Ты - моё всё

Пашу хоронили во вторник. С утра Лёня отвез Машку к ещё не родившему Виктору Проскурякову. Тот несколько раз сидел с девочкой, когда у Лёни было дежурство и на этот раз он тоже искренне обрадовался. Его муж, Александр, работал в две смены, а своя старшая дочь была в школе целый день. Вот Машка и спасала Виктора от мучительной тоски. В актовом зале больницы собрался народ на гражданскую панихиду. На трибуну вышел главврач Пикалов, высокий, седой как лунь, альфа. Лицо его было совершенно серым, на лбу залегла резкая вертикальная складка. Он оглядел притихший зал, долго откашливался, за тем произнес в микрофон: — Граждане! Мы собрались здесь в этот горький, тяжелый день, чтобы почтить память нашего коллеги, безвременно и трагически погибшего медбрата Павла Громова. Не хочется верить, что его больше нет с нами, что его юная жизнь оборвалась так внезапно и нелепо. Мы все скорбим вместе с родными и близкими Паши, выражая им глубокое соболезнование. Лёня слушал Пикалова, перед глазами мелькал гроб и возле него убитые горем родители. Рядом с родителями, закрыв лицо руками, стоит высокий, плечистый парень в солдатском кителе и черных начищенных ботинках. Тот самый Бачо, из-за которого Павел невольно все время нарушал трудовую дисциплину. А позади них во всю сцену огромный, траурный портрет, с которого улыбается счастливый парнишка. Совсем юный и такой светлый. Лёня видит своих коллег. Весь медперсонал скорбит несчастному Павлу. Вот друзья Павла: Валерий Ходемчук и Виктор Дегтяренко. Оба плачут, не сдерживая слез. Вон чуть левее Валерий Перевозченко — опустил глаза. Лёня видит многих не из своего отделения. Совсем рядом Борис Столярчук, рядом с ним Игорь. Он то и дело судорожным движением подносит руку к корману, — очевидно, ему мучительно хочется достать пачку сигарет и закурить. Рядом с ними — Виктор Петрович. Кисти рук опущены вдоль тела, спина ссутулилась. Ближе всех к Лёне стоит Ситников. Леонид видит, как ходят у того на скулах желваки. Лицо у заведующего замкнутое, суровое, даже злое. Страшное лицо. Как будто бы он посылает вызов неведомым силам, которым было угодно, чтобы Павла не стало. Лёня почувствовал, что больше не может тут находиться. Он пробрался через толпу к выходу, тихо скользнул за дверь. Не вызывая лифт, поднялся на этаж вверх, в свое отделение. Здесь царила необычайная тишина. Те из больных, которые чувствовали себя сносно, ушли в зал, на панихиду, остальные, тяжелые, лежали по палатам. Из персонала остался только дежурный медбрат, Андрей Глухов, сидевший за столом на посту. Лёня медленно шёл по коридору, по которому еще три дня назад бегал Павел. Без определенной цели он брел, понурив голову, глядя себе под ноги. Так, не поднимая глаз, он дошёл до восьмой палаты и остановился как вкопанный. Перед ним стоял Саша. Живой и невредимый, только заметно осунувшийся. Лёне показалось, что он с ума сойдет от счастья. Саша здесь, рядом с ним, только руку протянуть и можно дотронуться, можно обнять, уткнуться лицом в его плечо. И нет рядом ни грозного Столярчука, ни отвратительных белых стен реанимации, ни капельниц — ничего, что бы напоминало о его страшной ошибке. Сердце сжалось от нежности и боли: такой красивый, такой близкий, родной, желанный, как он мог так долго его не видеть! Лёня сделал шаг ему навстречу и остановился в нерешительности, наткнувшись на его взгляд, холодный, отчужденный. — Здравствуй, — тихо сказал Лёня. — Здравствуй. — Саша так и стоял — неподвижно, скрестив руки на груди, глядя куда-то в сторону, мимо него. — Тебя перевели из бокса? — Только что. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Лёня и не ожидал другого ответа. Если уж в реанимации, находясь на грани между жизнью и смертью, он говорил, что все нормально! — Слава богу, что хорошо. — Лёня улыбнулся, а в глазах заблестели слёзы. — Я слышал, у тебя из-за меня неприятности, — по-прежнему избегая глядеть ему в глаза, проговорил Саша. — Из-за себя, — поправил Лёня. — Все только из-за меня самого. Меня отстранили, ждут комиссию, будут разбираться. — Я хочу сказать, — он на мгновение замялся, — я… не в претензии к тебе. Жаловаться не буду, ты не волнуйся. Почему-то вместо радости Лёня почувствовал острую боль и обиду. Тон Саши был таким сухим, официальным, он точно проводил жесткую границу между тем, что было раньше, и тем, что будет сейчас, навсегда зачеркивая их прежние отношения. Правы оказались все, и Виктор, и Игорь: они теперь чужие друг другу, он для Лёни просто больной, а Лёня для него — врач, и только. И ничего для Саши он не значит, ровным счетом ничего. — Спасибо. — Леонид кивнул, изо всех сил стараясь удержать слёзы. — Не за что. — Саша пожал плечами и, ничего больше не сказав, повернулся и скрылся в палате. Леонид ощутил, как нарастает в нём отвращение к самому себе. Саша его знать не хочет, а он бегает за ним как привязанный, ушёл с панихиды, покинул Павла! Лёня стремительно зашагал назад, почти бегом миновал пост, выскочил из отделения, спустился вниз, во двор. Там уже стояло в ожидании несколько ритуальных автобусов. У одного из них прохаживался взад-вперед Игорь, беспрестанно дымя сигаретой. Лёня медленно приблизился к нему. — Куда исчез? — остановился тот, с подозрением оглядывая друга. — Так, — уклончиво ответил Лёня. Игорь понимающе кивнул. — Я тоже не выдержал. Андреича видел? — Да. — Страшное дело! Он же самолично дежурил в субботу. Говорят, за полчаса до того, как это произошло с Пашкой, очередной нагоняй ему давал. Орал на все отделение. Представляешь, каково ему теперь? — Игорь передернул плечами и выкинул окурок в грязь. Лёня живо представил себе недавно виденное в зале лицо Ситникова и кивнул. Из больницы медленно стал выползать народ и молча рассаживаться по автобусам. — Пошли, — позвал Игорь. — А то мест не хватит. Желающих проводить Пашу в последний путь действительно оказалось много, терапевтическое отделение ехало почти в полном составе. В отделении дежурили лишь Андрей и старенький Борис Евдокимович, побоявшийся ехать на кладбище по причине слабого сердца. Перед Игорем и Лёней уселся Виктор. Лёня видел впереди его сгорбленную спину, поникшие плечи и вспоминал, как тот вечно ссорился с Павлом, без конца шпынял его, контролировал. Тоже небось мается теперь, может, даже чувствует себя виноватым. Все они виноваты, все без исключения. Каждый в отделении наблюдал за Пашкиными фокусами на балконе, у всех сердце замирало, и никто не остановил его, не одернул, только смеялись да пальцем у виска крутили. Вот и досмеялись. Автобус долго ехал по шоссе и наконец медленно, неуклюже свернул с Кольцевой автодороги. Вскоре впереди показалась металлическая ограда кладбища. Морось сверху все усиливалась, лица у людей стали мокрыми, и невозможно было разобрать, слезы это или потоки странного, декабрьского дождя. Лёня в отупении смотрел, как рабочие опускают гроб с Павлом в могилу, как с глухим стуком летят на крышку комья земли, и обреченно думал о том, что в его жизни не осталось ничего светлого, чем можно было бы жить. Ничего, кроме Машки. Печальная церемония завершилась, аллея постепенно опустела. Куда-то пропали все, Игорь, Виктор, все остальные. Лёня обнаружил, что стоит у могилы один. Очевидно, на него снова нашел столбняк, когда, погрузившись в себя, полностью отключаешься от реальности, не замечаешь окружающего. Он медленно побрел к выходу. В насквозь промокших кроссовках чавкала вода, холодные струйки стекали за воротник, волосы торчали во все стороны. Лёня долго плутал по аллеям, пока не добрался наконец до ограды. Очевидно, он сильно задержался, потому что автобуса уже не было. Лёня направился к остановке рейсового автобуса. Сзади резко взвизгнули тормоза. Он обернулся и увидел голубой, заляпанный грязью «Вольво», остановившийся, не доезжая до него пару метров. Равнодушно скользнул взглядом по автомобилю и хотел идти дальше, но в это время дверца распахнулась и из салона вылез Ситников. Он был в расстегнутом пальто, его мокрые волосы казались совсем черными. — Леонид Федорович! — Он вгляделся в неподвижное Ленино лицо, крепко взял его за руку. — Стойте. Леня попробовал освободить ладонь, но Анатолий не выпускал. — Подождите? — Ситников встал перед Лёней, загораживая ему дорогу. — Ну, куда вы в такой дождь? Вы ведь весь мокрый, автобус уехал, вас не могли дождаться. Я специально остался, садитесь, довезу вас. Хотите, до самого дома? — Нет. — Лёня отрицательно покачал головой, продолжая упорно выдергивать руку из цепких пальцев шефа. — Вы же простудитесь. — непривычно мягко произнес Ситников. — Перестаньте, не делайте глупостей! Леонид Федорович? Лёня! — Он обнял парня за плечи, слегка встряхнул. Лёня почувствовал себя в его руках тряпичной куклой: не было больше ни сил сопротивляться, ни гнева, ни отвращения, ничего. Только тупая пустота и равнодушие. — Мальчик мой, — горячим шепотом быстро заговорил Ситников — посмотри, до чего ты себя довел! На тебе лица нет, глядеть больно. Почему ты решил, что я твой враг? Я… у меня… — Он запнулся, судорожно сглотнул и проговорил совсем тихо: — У меня на свете никого нет дороже тебя. Слышишь, никого! Я же люблю тебя, глупенький, правда люблю, говори, что хочешь, все сделаю! Ну! В его голосе Лёня с изумлением услышал настоящую нежность и волнение. Перед глазами все плыло в серой пелене дождя, уплывало далеко, далеко: Павел, Саша, тоска по нему, его холодный, чужой взгляд, сухой, равнодушный тон… В памяти лишь настойчиво звучали слова Игоря: «Он за себя, а ты за себя. И за Машку». Игорь прав. Ради Машки он должен пойти на это. Все равно Саше он не нужен, так что теперь терять? Не будет позорного расследования, он вернется к больным, сможет нормально работать. Анатолий Андреевич хочет его защитить, этот странный, загадочный человек, стоящий сейчас так близко, так страстно сжимающий его в своих объятиях. Так пусть защитит. Ведь у него нет никого, кто бы мог защитить, помочь забыть о том, что произошло в последнее время, успокоить. — Все забудется, — словно в ответ на его мысли, тихонько говорил Ситников, усаживая Лёню в машину, удобней устраивая его безвольное, податливое тело на сиденье, заботливо вытирал платком его мокрое лицо, ласково грел замерзшие руки в своих ладонях. — Все будет нормально, никто тебе и слова не скажет, я обещаю тебе, обещаю… Тихо, почти беззвучно заработал двигатель, машина плавно тронулась и понеслась вперёд. Они двигались по каким-то улицам, вливаясь в мощный поток машин. — Куда мы едем? — спросил Лёня. Местность за окнами была абсолютно ему не знакома. — Ко мне. — Ситников выкинул за окно недокуренную сигарету, слегка покосился на Лёню, улыбнулся краем губ. — Придется потерпеть еще чуть-чуть запах бензина — это далековато, почти на самом краю Москвы. Зато вид — залюбуешься! — А супруг? — Обижаешь. — Его улыбка стала шире. — Думаешь, у меня одна квартира? Хочешь кстати, она будет твоей? — Незачем. — Лёня слегка отвернулся от него, уставившись в окно — Мне и дома неплохо. — Погоди, — усмехнулся он, — посмотришь, потом станем спорить. Вид у него был спокойный и какой-то умиротворенный, тон непривычно мягкий, беззлобный, лишенный всегдашней язвительности и назидательности. Лёня прикрыл глаза. Мыслей не было, одна пустота. Ни сожаления, ни раскаяния. «Вольво» свернул с магистрали на очередную улочку, проскользил вперед несколько десятков метров и затормозил у новой кирпичной многоэтажки. — Приехали. — Ситников вылез и распахнул перед Лёней дверцу. Квартира оказалась шикарной: дорогая мебель, суперновороченная техника, отличный евроремонт. Видно у Ситниква был хороший вкус. Он помог Лёне снять куртку, дождался, пока он стащит мокрые кроссовки, и мягко подтолкнул вперед, в глубь квартиры. — Ну как? — Ситников с удовлетворением смотрел на Лёню, невольно шокированного всем этим великолепием. — Шикарно, ничего не скажешь. — Он пожал плечами, прошел в глубь гостиницы, остановился перед огромным креслом. — Отдыхай, — предложил Ситников, — я принесу тебе горячего чаю — погреться. Хочешь, включи телевизор, — он протянул ей пульт от здоровенного, висящего на стене " Самсунга» и скрылся в коридоре. Лёня опустился в кресло. «Интересно, если у него здесь так, то как же тогда дома?» — мелькнула у него мысль. Он и не подозревал, что шеф настолько обеспечен. Вместе с тем богатство Ситникова оставляло его совершенно равнодушным. Вошел Ситников, держа в руках небольшой поднос с чайником, чашкой и розеткой с вареньем. Варенье оказалось малиновым, домашнего приготовления. Рядом с розеткой на блюдечке лежали две продолговатые белые капсулы. — Выпей, — кивнул на них Ситников. — Тебе нужно как следует расслабиться. — Что это? — Лёня недоверчиво взял таблетку кончиками пальцев. — Наркотик? — Да бог с тобой! — засмеялся Ситников. — Я не собираюсь тебя травить какой-нибудь гадостью. Это новейшее успокоительное, в продажу почти не поступает, стоит бешеных бабок. Глотай, не опасайся, я же сказал, что я тебе не враг. — Да нет, я не боюсь. — Лёня спокойно выдержал его пристальный взгляд. Чего ему бояться? Хуже, чем есть, все равно уже не будет. Он решительно сунул капсулы в рот, проглотил, запил из чашки. — Ты, наверное, торопишься? — серьезно спросил Ситников, садясь рядом, в соседнее кресло. — Тебе нужно к дочке? Где она, в саду? — Нет. У знакомых. Я могу оставить ее там до завтрашнего утра. — Отлично. — Он слегка нагнулся к Лёне, осторожно и нежно тронул рукой за щеку, повел пальцами по подбородку, шее. Руки и ноги постепенно стали наливаться свинцовой тяжестью. Она распространялась от конечностей вглубь, по всему телу, сковывая его, точно парализуя. Веки слипались, комната тонула в каком-то дрожащем мареве. «Таблетки, — вяло подумал Лёня. — Неужели, так быстро?» Ситниковв встал, подхватил его на руки, понес. Лёня не чувствовал ничего, кроме желания спать, закрыть глаза, вытянуться, расслабить ставшие чугунными руки и ноги. Анатолий Андреевич мягко опустил Лёню на большую кровать.Он трогал его, гладил, целовал, его горячее дыхание обжигало тело, делая его безвольным, послушным в сильных, уверенных руках. Лёне было всё равно. Пока Ситников наслаждался его телом, Леня проваливался в бездну сна. *** Он проснулся внезапно, точно от какого-то толчка. Попробовал шевельнуться, но тело не слушалось. Даже пальцы не подчинялись, отказываясь сгибаться и разгибаться. В голове мерно и ровно гудело. " Таблетки» — подумал Лёня. За окном было утро. Значит, он проспал! Машке давно пора в сад, а ему на работу. Но тут же вспомнились вчерашиние события. Он не дома. Он в квартире Ситниква, в его постели, и, значит, он рядом. Машки нет, она переночевала у Виктора, а ему, Лёне, отныне больше не надо торопиться на работу — теперь никто не станет выговаривать ему ни за опоздания, ни за что-то другое. Лёня осторожно повернул голову вбок и увидел пустую смятую подушку. «Вышел на минутку, — равнодушно решил парень. — Будить не стал. Значит, можно еще поспать». Лёня натянул одеяло на голову, зевнул и закрыл было глаза вновь, но погрузиться в сон ему помешал какой-то отдаленный шум за стеной. В соседней комнате то ли спорили, то ли громко разговаривали двое. Один из говорящих был Ситников — Лёня слышал характерные интонации его речи, но слов разобрать не мог. Другой голос бубнил на одной басовой ноте нечто вовсе не членораздельное. Возможно, за стеной спорили давно, и именно этот монотонный шум прервал Лёнин сон. Он вяло попытался вслушаться в содержание беседы, но от напряжения тут, же заболела голова. «Ну, их! — сердито решил Лёня. — Спать не дают». Он повернулся на бок, уютно свернулся калачиком, намереваясь игнорировать навязчивое бормотание за стеной. И в это время чей-то третий голос, резкий и высокий, произнес громко и отчетливо: «Как же так? Вы же говорили, что все будет в полном порядке!» Слова показались Лёне какими-то знакомыми. Где он мог слышать эту фразу, так прочно засевшую у него в памяти, да еще совсем недавно? «Все будет в полном порядке». Ах, ну да! Это же Ситниковв говорил опекунам Дятлова, тогда, вечером, во время дежурства, защищая Лёню от нападок толстяка в пуховике. А голос — высокий, чуть захлебывающийся фальцет, который только что перефразировал Завотделением, — не принадлежит ли он тому, другому, чернявому, с «дипломатом» в потных руках? Лёня мог поклясться, что так оно и есть, ошибиться он не мог: слух у него был отменный, к тому же еще тогда, в отделении, он удивился странному, визгливому тембру, которым говорил мужик. Но что они делают здесь, в этой квартире, да еще с самого утра? Снова качают права? Интересно, по поводу чего, — Дятлов чувствует себя вполне прилично, скоро его выпишут. Голоса снова забубнили, но теперь их то и дело перебивал высокий, резкий голос чернявого. — Старый хрен здоров и не кашляет, он так и нас благополучно переживет. Вы отвечаете за свои слова? Ситнико в что-то проговорил в ответ, Лёне показалось, что он сказал: «Тише, тише». — Что значит — тише, тише?! — Голос чернявого перешел на крик. — Вы собираетесь отрабатывать свой гонорар? — Собираюсь, — громче ответил Ситников, — но я же вам только что объяснил, произошло недоразумение. Придется подождать. — Сколько? — вполне разборчиво произнес бас толстяка. — Не знаю. Может, и долго. Так просто это не делается, нужно дождаться, пока все затихнет, успокоится. — Черт бы вас побрал! — заорал чернявый. — У нас покупатель ждет квартиру! Сколько морочить ему голову? Он плюнет и уйдет, а у меня дело стоит без бабок! Две недели хватит вам, чтобы решить свои проблемы? — Возможно. А может быть, и нет. После недоразумения, которое случилось… — Мы даем вам две недели, — угрюмо процедил толстяк. В голосе его слышалась явная угроза, — если по истечении этого срока дед не окочурится, вернете деньги с процентами. Ситников в ответ произнес что-то глухо, неразборчиво. Голоса затихли. Послышался шум шагов в прихожей, скрипнула дверь. Голоса возобновились, но теперь они звучали совсем далеко, видимо на лестничной площадке, за неплотно прикрытой входной дверью, и слов слышно не было. Лёня лежал все в той же позе, в какой застыл, расслышав первые слова чернявого: на боку, с поджатой под себя ногой, обхватив руками подушку. Он не верил своим ушам. Значит, опекуны Дятлова заказали Ситникову не вылечить деда, а убить его! Это явственно следовало из только что подслушанного Лёней разговора. Вот, значит, что имел в виду заведующий, когда обещал мужикам «полный порядок» — вовсе не защищал Лёню, а гарантировал заказчикам, что их требование будет выполнено. Дед умрет, и его квартира перейдет во владение дальним родственникам, а те уже и покупателя на нее нашли. Как же Ситников собирался расправиться со Дятловым? Какую роль в этом должен был играть Лёня? Ведь должен был, иначе не спросил бы толстяк у шефа, не будет ли с ним проблем? И что за недоразумение помешало Максимову осуществить свой план? Лёня почувствовал, как от страха холодеют руки, трудно становится дышать. Яростно запульсировала прилившая к вискам кровь. Сейчас он вернется в квартиру, этот врач, взявший деньги за убийство своего пациента. Зайдет к нему в комнату, увидит, что он знает его тайну! Что у него на уме? Зачем он был нужен ему, для чего он привез его сюда? Постепенно его охватывал настоящий ужас. Таблетки! Что это было? Вдруг после них он не сможет встать, двигаться, говорить? Он вскочил, преодолевая боль и скованность во всем теле, вздохнул с облегчением. Слава богу, все в порядке, тело слушается его, хотя и с трудом. Лёня постарался призвать на помощь все свое хладнокровие и выдержку. У него в запасе всего несколько минут до того, как Ситников вернется. За эти несколько минут он должен попытаться продумать, как будет действовать. Иначе, возможно, ему грозит смерть, точно так же, как Дятлову. Ему необходимо выбраться отсюда, где он в полной власти Ситникова, забрать у Виктора Машку, попасть к себе домой.