Ты - моё всё

По дороге они заехали в супермаркет, где Ситников оставил весьма внушительную сумму денег, подробно выспрашивая Лёню о его гастрономических вкусах и пристрастиях. Парень отвечал машинально, лишь бы не молчать, а мысли его вертелись вокруг одного: у него ничего не вышло, Дятлову продолжает грозить опасность, и он ничем не может ему помочь. Они переступили порог квартиры, и, едва захлопнулась дверь, Лёня оказался в объятиях шефа. Два объемистых пакета с продуктами были небрежно брошены на пол, а Ситников нетерпеливо стаскивал с Лёни куртку, увлекая в спальню. Всю его сдержанность, которую он проявлял эти два дня, как ветром сдуло. Сейчас перед Лёней был необузданный, обуреваемый страстью дикарь, тот самый, что набросился на него тогда в кабинете, невзирая на разгар рабочего дня и на его отчаянное сопротивление. Теперь, когда спасительные таблетки не притупляли восприятия, эта горячечная близость показалась Лёне еще более отвратительной. Ласки Ситникова совершенно не задевали его, голова оставалась холодной, тело противилось чужим прикосновениям, словно отказывалось принимать ненужную, постылую любовь. И тем не менее нужно было вытерпеть всю эту пытку, не подать виду, что Ситников ему омерзителен, пытаться изобразить ответное чувство. Наконец Анатолий пришел в себя. Его пальцы, причинявшие Лёне боль, ослабли и разжались, взгляд обрел обычную твердость и осмысленность, дыхание стало ровным. Они лежали бок о бок на широкой кровати, застеленной шелковой простыней нежно-кремового цвета. Лёня пристально глядел в потолок, на роскошную, переливающуюся всеми хрустальными гранями люстру. Ситников гладил его по волосам. — Знаешь, — вполголоса серьезно проговорил он, — для меня это все так странно. Так удивительно. — Что странно? — Лёня мельком взглянул на его лицо. — То, что я оказался способен на такие чувства. Еще год-полгода назад я бы рассмеялся в лицо тому, кто посмел бы намекнуть мне, что я напрочь потеряю голову из-за какого-то паренька, почти годящегося мне в сыновья. Презирал всех этих старых козлов, у которых при виде хорошенькой юной мордашки крышу сносит, а сам… — Он улыбнулся, мягко обнял Лёню, прижал к себе. — Скажи честно, тебе хорошо со мной? Лёня кивнул, не в силах ничего произнести. Ситников сел, опершись спиной о подушку, взял с тумбочки сигареты. — Я тебе уже говорил, эта квартира твоя. Хочешь, перевози сюда дочку, будем жить все вместе. — У тебя же семья. — Это уже не семья. — возразил он, закуривая. — Когда-нибудь ты поймешь меня. *** Утром Лёня вернулся домой. Машка уже встала, но еще не умывалась и не завтракала. Виктор, позевывая, в двух словах повторил свой отчет о прошедшей ночи, который он часом раньше дал Лёне по телефону. Выглядел Виктор веселым, от вчерашнего мрачного настроения не осталось и следа. — Не поверишь, как хорошо спится, когда рядом в комнате ребенок, — доверительно сообщил он Лёне, ласково глядя на Машку, поглощающую омлет. — Я-то один, иной раз и поговорить не с кем. Только попугай, да и тот почему-то не желает разговаривать, только кричит, как папуас. Ты не стесняйся, коли будет нужно, вызывай меня еще. — Будет нужно, — подтвердил Лёня. Так сразу перевезти Машку к Ситникову он не сможет. Нужен какой-то срок, чтобы он сам определился в своем отношении к Анатолию, смог себя перебороть, смириться с реальностью. Тогда можно будет постепенно подготовить девочку к тому, что их жизнь круто переменится. А пока этого не произошло, лучшей няни для Машки пожелать трудно. Виктор вдруг перестал улыбаться и пристально поглядел на Лёню. — Ты прости, если я назойлив, — осторожно произнес он, — но… скажи, что ты решил по поводу того, о чем мы говорили тогда? Я заметил, ты снял портрет. Вышибаешь клин клином? — Стараюсь, — уклончиво ответил Топтунов. Ему вовсе не хотелось обсуждать с Виктором свои отношения с шефом, хотя он не был уверен, что Игорь будет держать язык за зубами и не растрезвонит о том, что знает, по всему отделению. Виктор заметил его недовольство. — Еще раз прости. — Он покорно вздохнул. — Это не мое дело. Лишь бы у тебя все было хорошо. Хорошо! Лёня невольно усмехнулся. Нет, то, что происходит с ним сейчас, никак нельзя назвать этим словом. Хорошо ему было давно, тогда вечером, в восьмой палате, когда Саша молча сидел рядом, а на Лёнином плече лежала его рука. Как ему было хорошо! Лучше не думать об этом. Он молча вымыл посуду, дождалась, пока, Машка натянет свой пуховик, застегнул на ней сапожки, надвинул на голову капюшон. Потом они все трое спустились вниз. — Пойду я, — стал прощаться Виктор. — Машенька, до свиданья. Будешь ждать меня в гости еще раз? — Буду, — охотно подтвердила та. — Спасибо тебе, — искренне поблагодарил Лёня. — Помни, мы твои должники. Если что понадобится, не стесняйся, говори. — Он обнял Виктора. — Скажу, — пообещал тот и пошёл от дома своей ровной, неспешной походкой. *** Лёня пошёл с обходом по палатам. В каждой его задерживали чуть ли не на полчаса. Пациенты любили врача и говорили с ним. Единственной палатой, где появление Лёни восприняли спокойно и молча, оказалась восьмая. Впрочем, этого он и ожидал. Дятлов, как и накануне, угрюмо глядел в стену, едва отвечая на вопросы о самочувствии, и время от времени кидал уничтожающие взгляды на Сашу. Тот, напротив, казался невозмутимым и преувеличенно вежливым. Под конец осмотра Лёня почувствовал настоящую злость к обоим. В самом деле, он возится с ними, как с детьми, готов сидеть в палате часами, беспокоится за старика, корит себя за ошибку, повлекшую ухудшение состояния Акимова, а они точно манекены! Лишнего слова не вытянешь, теплого взгляда не дождешься! Да плевать он хотел на них с высокой башни, пусть провалятся. Он распалял себя не случайно: в глубине души Топтунов отлично понимал, что злость убивает привязанность, сушит слезы, дает ему защиту против холодной, отчужденной вежливости Саши. Дает возможность устоять, победить свою любовь к нему. Из палаты он вышел стремительно, с пылающими от гнева щеками. Как правильно он решил, что не станет совать свой нос куда не просят! Очень нужно лезть из кожи, чтобы спасти жизнь такому мизантропу и ворчуну, как Дятлов! Очень нужно сохнуть по этому самовлюбленному портретисту! Лёня вернулся в ординаторскую, нужно было заполнить карты. Теперь он относился к этому занятию со всей серьезностью, по нескольку раз проверяя написанное и стараясь закончить работу до вечера. После обеда заглянул Ситников, узнать, когда он освободится. Лёня сказал, что скоро. У него действительно оставалось всего четыре карты, а выписки сегодня не было. Парень слегка передохнул и снова погрузился в записи. За окном стремительно наступали сумерки. Лёня зажёг настольную лампу и пододвинул к себе предпоследнюю карту. Это была история болезни Дятлова, та самая, которую он вчера изучил столь тщательно, но ничего не нашёл. Лёня вкратце зафиксировал в ней утренний обход, быстро вписал результаты измерения давления, обычные назначения. Рассеянно пролистал карту с начала до конца и решительно захлопнул. У него осталась последняя карта. Так. Некто Акимов, Александр Федорович. Ну, что там у него? Он, стараясь оставаться совершенно равнодушным, раскрыл титульный лист. Прочитал в сто первый раз все исходные данные Саши, те, которые давно выучил наизусть. Что ж, сегодняшний осмотр показал, что состояние больного медленно стабилизируется. Если так пойдет дальше, то через месяц он будет себя чувствовать так же, как чувствовал до приступа. До того момента, как он, Лёня, по ошибке выписал ему лекарство, которое категорически противопоказано астматикам. Боже мой, как же он мог это сделать? Лёне вдруг захотелось взглянуть на ту свою запись. Так неудержимо, как тянет преступника посетить место преступления. Он поколебался мгновение, затем открыл нужную страницу. Вот оно. Лёня отчетливо вспомнил, как писал эти строчки, изнемогая от счастья и усталости, как прыгали у него перед глазами буквы и цифры, путался русский и латинский шрифты. А вот и само назначение — черным по белому выведено название препарата, его дозировка. Смертельный приговор тому, кого он так любил. Как она умудрился вписать его сюда? Очевидно, перепутал карту Сашу с картой сердечницы из седьмой палаты. Той как раз был прописан обзидан. Лёня тяжело вздохнул и хотел было перевернуть страницу, но что-то остановило его, заставив сердце забиться учащенно. Лёня лихорадочным движением придвинул лампу почти вплотную к себе, снова уставился в латинские буквы, выведенные его круглым, аккуратным, несмотря на спешку, почерком. Кажется, слишком аккуратным. Да, так и есть. Он не ошибается: на фоне всей страницы название лекарства и дозировка выделяются своей каллиграфической правильностью написания. У Лёни с детства красивый почерк. Но в тот вечер Лёне было не до каллиграфии, он это точно помнит. Буквы на странице слегка косят, разбегаются в разные стороны. Все, кроме этих, несущих в себе гибель. И написаны они тесно-тесно друг к дружке, точно прижались, сплотились в своем стремлении погубить человека. Их, эти буквы, вписали позднее! Их не было в истории болезни, он, Лёня, не назначал Саше препарат, не совершал ужасной врачебной ошибки! Он была настолько потрясен и шокирован, что несколько секунд сидел без движения, не в силах пошевелиться. Сомнений не оставалось — запись в карте была поддельной. Тогда в суматохе, когда Саша лежал в реанимации и надежды на его спасение почти не было, Лёня взглянул в карту лишь мельком, полностью полагаясь на слова Ситникова. Ему было достаточно увидеть там написанное своей рукой название лекарства, чтобы поверить в то, что он от усталости и возбуждения допустил ошибку. Он был настолько подавлен, что безропотно согласился с возводимым на него обвинением. В коридоре послышались голоса. Лёня вскочил, захлопнул карту. В ординаторскую заглянул Игорь. Лицо его разгорелось, глаза весело блестели — Все корпишь! — посочувствовал он Лёне. — Там у Мишки Щадова из хирургии день рождения, все отделение гуляет. Нас тоже пригласили. Я уже отметил, — он захохотал и принялся обмахивать себя обеими руками, точно веером. — Уф, жарко! Пойдем, выпьешь за здоровье. Мишка — парень мировой и хирург замечательный. Там такой коньяк, закачаешься — Васька Игнатенко из Грузии привез, — Игорь пьяно хихикал, растягивая слова. — Ну, чего ты, как книжный червь, ей-богу! Вставай! — Он капризно надул губы и потянул Лёню за руку. — Потом, — поспешно проговорил Лёня и услышал со стороны, какой глухой и хриплый у него голос. — Иди, я потом подойду. Через пару минут. — Знаю я твои пару минут, — уперся Игорь. — Там же все отделение. Выпьют за раз-два. Пошли. — Я приду, обещаю. Приведу себя в порядок, а то стыдно в таком виде, после рабочего дня. Там же людей полно. — Ладно, — разрешил Игорь. — давай только быстрее. Помни, мы тебя ждем. Он захлопнул дверь. Лёня выдохнул с облегчением. Только дня рождения какого-то Мишки ему сейчас не хватает! После того что он только что обнаружил! Кто мог это сделать и зачем?! Это же невероятно, немыслимо. Саша спасся чудом, он неминуемо должен был умереть. Кому понадобилась его смерть? Ведь его все любили, все отделение. Лёня снова раскрыл карту. Несомненно, почерк подделан мастерски, практически не отличишь от его собственного, если бы не излишняя чистота линий и не сжатость записи, по причине нехватки места. Сейчас снова придет Игорь— и Лёне не удастся отвертеться от вечеринки. Стало быть, нужно идти. Спрятать карту, привести себя в порядок— и идти. Никакого другого выхода у него нет. Показать карту Игорю? Он ни за что не поверит, что запись поддельная, — почерки сам черт не отличит. Остается вернуться сюда, в ординаторскую, после того как день рождения закончится, и попытаться понять, во что же такое он влип. За дверью послышались шаги. Лёня поспешно убрал историю болезни. Дверь распахнулась, и перед ним возник Ситников. — Ну, что, едем? — обрадовался он, видя, что Леня освободился. — Не могу, — Топтунов изобразил на лице кокетливую улыбку, — меня позвали на день рождения. Отказаться неудобно, я уже дала согласие. Поезжай сегодня один. В глубине души Лёня уже благословлял эту вечеринку, которую только что клял. Лучше уж посидеть с подгулявшими хирургами, чем отправиться на квартиру к шефу. Первое продлится максимум час, а второе занятие — на всю ночь. — Я могу подождать, — предложил Ситников. — Я там был недавно, они уже заканчивают. Сбегай поздравь, и поедем. — Если честно, мне бы хотелось сегодня вернуться домой, — мягко попросил Лёня. — Маша очень соскучилась. Мы можем встретиться завтра. — Как хочешь, — улыбнулся он. — Не хочу тебя принуждать. Если настроилась повеселиться, что ж, веселись. В твои годы это естественное желание. Пока. Ситников ушел, но тут же возник Игорь. — Ну ты и копуша! — возмутился он. — Ладно, пойдем уже. Спустя час Лёня вернулся в ординаторскую. День рождения получился весёлым. Однако все его мысли были заняты тем, о чем он узнал. Лёня вновь вытащил из стопки карту Саши. Раскрыл её дрожащими руками, точно опасаясь, что все емк привиделось. Нет, вот она, роковая запись. Лёня смотрит на нее в третий раз и в третий раз видит, что это фальшивка. Внезапно в комнате стало душно. Так невероятно душно, что Лёня почувствовал: еще мгновение, и он задохнется. Бешено застучало сердце. Он кинулся к окну, щелкнул шпингалетом, рванул створку на себя. Морозный воздух клубами заполз в ординаторскую. Две совершенно одинаковые карты, только одна лежит наверху в стопке, а другая — чуть поодаль от всех. Одна, та, которая в стопке, это карта Дятлова. Другая, раскрытая в середине, — Акимова. Разнятся только первые несколько страниц. А потом… потом все одинаково. Течение болезни, назначения, результаты анализов. Есть, конечно, минимальные отличия, но они не бросаются в глаза при беглом просмотре. Так что одну карту вполне можно принять за другую, проще говоря, перепутать! А он, Лёня, сломал голову, пытаясь выяснить, как Ситников собирался избавиться от Дятлова! Да вот так! Одним уколом сердечного препарата, запрещенного для больных астмой! Никто не собирался убивать Актмова. Собирались убить Степаныча. И перепутали карты. Что там Ситников говорил о недоразумении, благодаря которому выполнение заказа временно сорвалось? Саша и есть то самое недоразумение. И напрасно Лёня подозревал ни в чем не повинных, Проскурякова и Киршенбаума — шеф делал расчет вовсе не на них. Ему не нужно было ни с кем договариваться, он просто приписал в карте нужное назначение, и медбрат, не раздумывая, выполнил его. Топтунов почувствовал, что не может больше стоять, и тяжело опустился на стул. Теперь понятно, как действовал Завотделением, ясно, почему брал на работу молодежь, а потом без сожаления расставался с ней. Значит, восьмую палату он дал Лёне не случайно. Не случайно поручил ему Степаныча, обреченного на смерть. Терпеливо дождался Лёниного дежурства, накануне заявив, что необходимо разобраться с документацией. Дождался, пока он, утомленный многочасовой писаниной, задремлет, и переправил карту. Он делал это не в первый раз и прекрасно знал, что молодой, неопытный врач, находясь в шоковом состоянии от случившегося, не заметит подделки, сразу, безоговорочно признает свою вину. Кажется, так же было некогда и с Игорем, и возможно с другими врачами? И ни один из них не догадался, что на самом деле не писал ошибочных назначений, не убивал своих пациентов. А как Ситников удивился, узнав, что ночью стало плохо Акимову! Не ожидал, был потрясен. Еще бы, тю-тю теперь его денежки! Внимательнее надо было быть!.. Постепенно в комнате становилось свежо и даже зябко. Кровь уже не пульсировала как сумасшедшая, у Лёни в висках дыхание выровнялось, ушла дрожь в ногах. Можно идти домой. Больше ему здесь делать нечего. Надо идти и думать, как быть дальше. Как бороться с Ситниковым, как доказать его вину и свою невиновность. Лёня оделся и вышел на улицу. Тут же налетела вьюга, сыпанула в лицо сухим, колючим снегом, обжигая щеки и губы. Лёня поднял воротник, отвернул лицо от ветра, но к остановке не пошёл, решил дойти пешком. Ему казалось, голова сейчас лопнет от переизбытка информации, от множества противоречивых мыслей. Итак, он не виноват перед Сашкй, вовсе не из-за него он попал в реанимацию. В отделении много лет периодически происходят убийства одиноких стариков, и каждый раз используется один и тот же способ: подделка документации. Где-то это одна-единственная приписанная цифра, изменяющая дозировку с лечебной на смертельную, где-то целиком вписанное запрещенное лекарство, где-то еще что-нибудь, о чем Лёня пока не догадывается. Персонал в отделении часто меняется, поэтому никто до сих пор не заподозрил неладное. Только он, Лёня, да и то благодаря подслушанному за стеной разговору.