Ты - моё всё

Дома, Леонид никак не мог сосредоточиться и постоянно думал о том, как Ситников подделал запись. Уложив Машку спать, он лег на кровать, глядя в потолок. Что ему делать? Рассказать всё в полиции. Но кто ему поверит? Хотя графологическая экспертиза может установить подделку почерка. Лишь бы ее согласились провести, а в этом Лёня вовсе не уверен. В самом деле, на непосвященный взгляд все выглядит совершенно однозначно: молодой врач, стажер, находящийся на испытательном сроке, ошибся в записях. Что тут удивительного? Кто станет проверять и сличать почерки, когда и так все ясно? Да еще все дело осложняет их с Ситниковым связь. Станут разбираться, тут же всплывет, что Лёня — спит с заведующим, а значит, ему и подавно веры нет. Нечего сказать, влип, по самые уши влип. Попался. Похоже, Ситников действительно ничем не рисковал, когда шел на подделку карты. Лёня вдруг вскочил, сел на край кровати. Господи, да что с ним? Он вспомнил, что заведующий ушел из отделения до того, как были заполнены последние карты! Он еще спросил Лёню, все ли готово, и строго наказал закончить работу до завтрашнего утра. Стало быть, Ситников никак не мог сделать исправления в истории болезни Саши. И никто не мог! В терапевтическом никого не было, кроме Лёни и Паши! Паша! Неужели все это сделал Паша, выполняя приказ Ситникова? Но тогда… он не перепутал карты, а намеренно вписал смертельный укол Саше! Совершенно точно намеренно, иначе потом, делая инъекцию, он бы заметил свою ошибку и исправил бы её. Необъяснимо! Как Ситников обработал его? Обманул? Запугал? Купил? Или… Ну да, конечно, как он сразу не догадался! Паша тоже был его любовником, ездил к Бачо, писал ему письма, а сам спал с шефом. Кажется, Игорь говорил что Паша уезжал сразу после того, как Акимов попал в реанимацию. Предвидел реакцию шефа на свою самодеятельность и решил скрыться на время, пока гнев того остынет? Потом, по возвращении, он собирался объяснить любовнику, что именно заставило его исправить не ту карту. Ай да Пашка! Ай да тихоня! То-то он все отворачивался от Лёни, в глаза ему боялся посмотреть, просил простить его за то, что случилось с Сашей. А тот его последний звонок по телефону? Пашу мучила совесть, он хотел рассказать Лёне обо всем? Наверняка хотел. Но не успел… За окном была уже глубокая ночь, а Лёня всё думал о Паше. То, что он узнал о нём, казалось Лёне невероятным, чудовищным. Знать, что практически своими руками убиваешь невинного человека, нарочно подставлять друга — неужели Павел оказался способным на такое? Почему он ослушался Ситникова? Что имел против Саши? Сон не шел. Лёня снова в который раз прокручивал в памяти подробности того проклятого дежурства и все, что было после. Паша действительно вел себя странно. Не разбудил его, оправдываясь тем, что заснул сам, выглядел донельзя испуганным, когда Сашу увезли в реанимацию. И потом, столкнувшись с Лёней, вышедшим из кабинета заведующего, пытался что-то сказать, но умолк на полуслове. А глаза… глаза у нее при этом были безумные! Лёня понимал, что узел запутывается все больше и больше и что конец от этого узла Паша унес с собой в могилу. Похоже, никогда ему не узнать, что же произошло в ту ночь в отделении на самом деле, и любые его предположения — это всего лишь предположения, версии, которые могут оказаться полностью ошибочными. Лёня попытался заснуть, но не смог. Беспрестанно ворочался с боку на бок, перекладывал подушку с одной стороны на другую, пил валерьянку, валокордин — все без толку. Из головы не выходила мысль, что Паша его предал! Предал тот человек, которого Лёня ценил, жалел, защищал, старался закрывать глаза на его недостатки. — Зачем, Пашенька? — шептал Лёня, уткнувшись в подушку, глотая подступающие к горлу слезы. — Зачем ты сделал это? Ведь ты ценил меня, как же ты мог так со мной поступить? Может быть, он заставил тебя? Что-то было такое, о чем он знал и пользовался этим, шантажировал? Но тогда почему ты сделал не так, как он велел, отчего решил убить Сашу? Лёня не мог успокоиться. Поступок Паши терзал его, он придумывал все новые и новые объяснения действиям медбрата, и сам же отвергал их за несостоятельностью. Лёня пытался вспомнить, не проявлял ли парень антипатии по отношению к Саше, но ничего такого на ум ему не приходило. Если еще на Дятлова он мог быть обижен за то, что тот считал его неумехой и откровенно говорил об этом, то уж Саша, напротив, всегда был снисходителен к Пашкиным промахам. Выходила полная чепуха. Лёня начинал все сначала и неизменно приходил к тому же самому результату. Как ни крути, логикой здесь не пахло. На рассвете его мысли стали путаться и рваться, глаза слипались, и, наконец, когда уже нужно было вставать, Лёня задремал. Во сне тревога и напряжение не исчезли, а лишь усилились, он все продолжал разговаривать с Пашей, и постепенно лицо того становилось все ближе, отчетливей, ярче. Пока не стало обычным, живым лицом. — Здравствуй, — печально проговорил Павел из сновидения, обращаясь к Лёне. — Здравствуй, — прошептала тот, не веря своим глазам. — Разве ты жив? — Нет. — Парень грустно улыбнулся и покачал головой. — Нет. Я хотел тебе сказать… — Что? — Лёня всем телом рванулся вперед, стараясь удержать Пашу за руку, за край одежды, хоть за что-нибудь потому, что тот вдруг на глазах стал таять, исчезать, растворяться в воздухе. — Не вовремя я погиб, — прошептал Паша, ускользая от Лёниного взгляда. — Не вовремя. Лёня вздрогнул и проснулся. Видение длилось не больше минуты, но было таким реальным, таким осязаемым, что он почувствовал, как лоб покрылся испариной. Ему казалось: еще мгновение — и Паша во сне раскрыл бы страшную тайну о себе. В то же время Лёня понимал, что сон всего лишь отражает события, происходящие наяву. Паша звонил ему в день гибели, хотел что-то рассказать, но не успел. То же произошло и во сне. Часы показывали лишь самое начало седьмого, но спать больше не хотелось. Лёня встал, отправился на кухню. Заварил себе крепкое кофе. И снова думал о том, что Пашина смерть наступила вовсе не «не вовремя». Вернее, не вовремя для него, Лёни, который так и не узнал, о чем тот хотел ему рассказать. Но, абсолютно своевременно для того, кто, ни в коем случае не желал, чтобы Паша совершил признание. Для того, кто вынудил его пойти на преступление. Ситников за полчаса до того, как Паша упал с балкона, за что-то сурово выговаривал ему, даже кричал, как рассказывал Игорь, со слов санитаров. До этого он наверняка слышал, как Паша звонил Лёне и договаривался с ним о встрече. Конечно, слышал, ведь телефон барахлил — и Паша вынужден был кричать. Ситникову не составило труда догадаться, о чем хочет рассказать Лёне медбрат. Возможно, пригласив Пашу к себе в кабинет после телефонного разговора, он стал угрожать, требуя, чтобы тот молчал и не смел встречаться с Лёней. Скорее всего, Паша пообещал ему, что так и сделает. Но Ситников не поверил ему до конца. Он прекрасно знал Пашину привычку свешиваться вниз с балкона. Когда парень вышел покурить, он неслышно подошел сзади, подтолкнул его и… Лёня закрыл глаза ладонями. Значит, он спит с убийцей! Не с организатором преступлений, который задумывает уничтожение стариков, пользуясь медикаментозными средствами, а с настоящим убийцей, способным скинуть с балкона молодого мальчишку, годящегося ему в сыновья! И он говорит Лёне о любви и нежности, жалуется на одиночество! А Лёня, не далее, как еще сегодня утром, собирался закрыть глаза на занятия своего любовника, благополучно жить с ним дальше, пользуясь всеми благами, которые он ему предложил! Топтунов был настолько потрясён и раздавлен, что не сразу заметил стоящую на пороге кухни Машку. — Доброе утро! — улыбнулась она Лёне. — Доброе утро. Беги скорее умываться. Лёня постарался взять себя в руки. За прошедшие три дня он не сказал ребенку и десятка слов. Бедная Машка никак не может взять в толк, отчего это папа все время молчит, хмурится или вполголоса беседует сам с собой. Пашу не вернешь, и фальшивое назначение из карты не вычеркнешь, как нельзя вычеркнуть все, что случилось за этот месяц. А так хотелось бы вычеркнуть, вернуть то время, когда он по утрам бежал на работу, втайне мечтая об одном: скорей войти в восьмую палату, скорей увидеть Сашу, поймать его ждущий, внимательный взгляд! Если бы только он мог поговорить с ним, сказать, что ни в чем не виноват, что сам стал жертвой изощренной и таинственной интриги, может быть, все удалось бы исправить? Лёня горько усмехнулся своей наивности. Какая теперь разница, виноват он или нет? Теперь, когда худшее, что могло быть, уже произошло, когда отчаяние и безнадежность толкнули его в постель к врагу, к тому, кто ловко сплел вокруг него свою паутину, кто уверенно идет по жизни, оставляя за спиной трупы. Из-за этого чудовища у Лёни теперь нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, мрачное, как эта декабрьская мгла за окнами, полное страха и лжи. Он кормил дочку завтраком и думал о том, как встретится через пару часов с Ситниковым, как посмотрит ему в глаза, зная про него правду. А еще он — представлял, как потом, после работы, Анатолий Андреевич снова зайдет в ординаторскую и спросит, готов ли Лёня ехать с ним. И ему придется ответить, что готов, потому что отныне у него нет другого выхода: ему не уличить его, а стало быть, нельзя и обнаруживать, что он в курсе его деяний. Разве можно верить убийце? Может быть, Паше Ситников тоже клялся в любви и преданности совсем незадолго до того, как столкнуть его с пятого этажа? Итак, Леня заложник Ситникова. Но лучше сейчас не думать об этом. Позавтракать, выпить чаю, отвести Машку в садик, не опоздав при этом, против обыкновения. Улыбнуться ей на прощанье, пообещав забрать вовремя. А там он что-нибудь придумает. *** Едва Лёня распахнул дверь в отделение, его ошеломили царившие в коридоре шум и суета. Вокруг было полно незнакомого народу, причем молодежи. Прямо навстречу ему шел курчавый, светло-шоколадный негр. И улыбка его, и халат по контрасту с темной кожей казались ослепительно белоснежными. — Батюшки-святы! — Стоявший неподалеку от Лёни Валерий Иванович перекрестился. — Практикантов привезли. Договорились с тринадцатой больницей, что по соседству, а там карантин. Теперь сюда пожаловали. Тут только до Лёни дошло, что все эти веселые альфы и омеги в халатах — студенты, приехавшие в отделение на стажировку. Именно так он сам когда-то проходил практику в терапии пятьдесят седьмой больницы. Из палаты выглянул Игорь. Вид у него был ошалелый, шапочка съехала набекрень, лицо горело. — Дурдом, — коротко охарактеризовал он ситуацию. — Хоть бы предупредили. Их сорок человек, а руководитель один. Шеф приказал разбить их по двое-трое и водить по палатам. — Нам водить? — удивился Лёня. — А кому? Я ж говорю, с ними один препод приехал, не разорваться же ему. Говорит, гриппует вся кафедра. Ты быстренько забирай себе троих и покажи им обход. Пусть вопросы задают. — Да ты смеешься! — испугался Топтунов. — Я же не преподаватель! — А кто здесь преподаватель? — огрызнулся Игорь. — Вон Борису Евдокимовичу уже с сердцем плохо. Там у них такие молодцы, палец в рот не клади, прицепились к нему, что такое гемолитическая анемия, он, бедный, чуть не рыдает. Лёня переоделся и подошёл к троим студентам. Сразу распознал двух Альф и одну омегу. Одного из альф Лёня про себя сразу же окрестил Знайкой, уж очень он напоминал персонажа из сказки Носова. — Здравствуйте, — поздоровался он со студентами. — Меня зовут Леонид Федорович. Я покажу вам своих больных. Пройдемте в пятую палату. Омега мило улыбнулся, а Знайка с места в карьер поинтересовался: — Тяжелые случаи есть? — Есть всякие случаи. — Лёня смерил парня насмешливым взглядом. — Не советую гоняться за тяжелыми, работать потом придется с разными больными. Иногда довольно легкие на первый взгляд болезни могут требовать повышенного внимания. — По-моему, это ерунда, — авторитетно заявил Знайка, нехотя следуя за Лёней. Его друг дернул парня за рукав: — Володя, как тебе не стыдно! Это же доктор! — Просто я хочу провести здесь время с пользой, — спокойно пояснил очкастый Володя. — Проведете, — успокоил его Лёня и вошёл в палату. Через пару минут ему стало совершенно ясно, отчего у Бориса Евдокимовича разболелось сердце. Знайка-Володя сыпал своими вопросами беспрестанно, цепляясь ко всякому сказанному Лёней слову, излагал свою точку зрения по каждому больному и вообще вел себя отвратительно и вызывающе. Друзья пытались его утихомирить, но он и их в грош не ставил. Лёня из чистого азарта сначала отвечал на его вопросы, но вскоре ему надоели бесплодные споры. К тому же парень своей болтовней мешал ему сосредоточиться на больных. — Если не ошибаюсь, вас зовут Владимиром? — холодно спросил он Знайку. Тот кивнул. — Так вот, Владимир, вы не мой ученик, а я, слава богу, не ваш преподаватель, поэтому держите свой язык за зубами там, где это требуется. Я буду отвечать вам только на те вопросы, которые сочту уместными и грамотными. — Нечестно, — возразил Знайка, ничуть не смутившись, — вы должны дать нам широкую картину, осветить все… — Я не могу осветить все, — сухо перебил Лёня, — я не лампочка, а лечащий врач. И меня больные ждут в соседних палатах. Другие студенты едва заметно улыбнулись. — Ладно, — парень демонстративно засунул руки в карманы халата, — не знаете, как ответить, так и говорите. Осмотр двух следующих палат прошел в относительной тишине и спокойствии. Омега Никита и полноватый альфа, которого звали Дима, вежливо расспросили Леру о лечении язвы, сами обследовали больных с его позволения и сделали кое-какие пометки в своих тетрадях. Знайка мрачно стоял за их спинами, всем своим видом показывая, что процесс не представляет для него ни малейшего интереса, и вообще, все это детские игрушки в сравнении с настоящей медициной. Лёня вздохнул с облегчением: ему совсем не хотелось вести ребят в восьмую палату; но, увидев, что нахальный парень ведет себя сносно, он решился. Однако решение его оказалось опрометчивым. Едва зайдя к астматикам, Знайка невероятно оживился. Он попросил у Лёни собственноручно прослушать Дятлова, долго тыкал трубкой в его тощую грудь, чем привел старика в бешенство. Лёня отобрал у парня фонендоскоп, но Степаныч уже завелся на полную катушку. Раньше, когда с дедом случались подобные приступы острой мизантропии, на помощь всегда приходил Сага. Он двумя фразами мог поставить того на место, при этом не задев его самолюбия. Сейчас же Саша молчал, с безучастным видом наблюдая за красным от гнева стариком и, пытающимся утихомирить его Лёней. Наконец Степаныч замолчал, поднялся с постели и в знак протеста ушел в туалет. В палате наступила благодатная тишина. — Хотите осмотреть другого пациента? — предложил Лёня Никите. — Хочу, — обрадовался тот. — А можно взглянуть в его историю болезни? — тут же встрял Знайка. Лёня хотел сказать «нет», но, покосившись на Сашу, кивнул. Пусть тот не думает, что он хочет что-то скрыть от студентов, тем более маловероятно, что парень заметит приписанный Пашей препарат, скорей всего, он посмотрит в самый конец. Однако Знайка заметил. Лицо его стало сосредоточенным, глаза заблестели, как у охотничьей собаки. Он долго изучал записи, потом перевел взгляд на Лёню. — Я правильно понял, ваш пациент месяц назад шел на выписку? — Знайкины глаза буравили Лёню из-под стекол очков. — Да, — коротко сказал тот. — И потом ему внезапно стало хуже? Остановка сердца, реанимация. Вы выписали ему обзидан? Лёня молчал. Что он мог сказать этому нахальному, дотошному мальчишке, думающему, что вся работа врача заключается в штудировании наизусть глав из учебника по терапии? Объяснить ему, что он горько ошибается, что когда он перестанет быть студентом, получит диплом и придет в отделение, то поймет, что одних теоретических знаний слишком мало. Что бывают разные обстоятельства, которые делают врачей беспомощными, как и любых людей, что мало просто любить и выполнять свою работу, а иногда приходится еще и врать, выворачиваться, выкручиваться, принимать на свои плечи чужую вину. Как он мог сказать все это здесь, сейчас, за несколько минут? Да он бы и не поверил ему, как когда-то сам Лёня не поверил бы таким словам. Знайка истолковал его молчание как подтверждение собственной вины. — Но ведь это вопиющая ошибка, — возмутился он. — Любой терапевт должен знать, что астматикам обзидан запрещен. А еще учите нас, как себя вести! Лёне показалось, что ему дали пощечину. Большего унижения он представить не мог. Что бы он сейчас ни предпринял, начал бы оправдываться или резко отбрил студента — все выглядело бы одинаково жалко и недостойно. Он продолжал молчать, чувствуя, как жар заливает лоб и щеки, а в глазах собираются слезы. — Володя! — шепотом произнес Никита за его спиной. — Это хамство с твоей стороны! — Брось, Ник, — громко возразил парень. — Он нам читает нотации, строит из себя профессора, а сам творит бог знает что. Ошибка-то азбучная. — А ты, парень, часом, не пророк ли Магомет будешь? Лёня вздрогнул и обернулся. Саша сидел на кровати в своей излюбленной позе, скрестив руки на груди, и пристально, спокойно разглядывал Знайку. — При чем здесь Магомет? — удивился парень. — Да при том, — медленно, с расстановкой произнес Акимов, — что только пророки никогда не ошибаются и имеют право судить обо всем с такой непоколебимостью, как это делаешь ты. Вот я и решил, может, ты — это Магомет, явивший нам свою мудрость? Лёня не узнавал его. Никогда раньше не видел он у Саши такого лица, даже когда приходил к нему в реанимацию. Тогда оно было замкнутым, отчужденным, но все-таки привычным и родным. Сейчас перед ним сидел просто другой человек. Его глаза утратили теплоту и стали ледяными. От него явственно исходила угроза — Лёня мог поклясться, что ощущала ее почти физически. Видимо, и Знайка почувствовал что-то, сразу притих, плечи его слегка ссутулились. — Чего молчишь? — холодно усмехнулся Саша, продолжая гипнотизировать парня взглядом. — Нечего сказать? — Да чего вы? — неуверенно промямлил тот совершенно иным тоном, чем был у него пять минут назад. — Я ж ничего… Только спросил. — Ну теперь извинись за свои дурацкие вопросы. Давай шевелись, мы все с нетерпением ждем. — Саша, казалось, не двигался и не менял положения тела, будто окаменел в одной позе. — Еще чего! — воспротивился Знайка. — Нашел дурака! Сам извиняйся, если тебе так хочется… — Он хотел что-то еще прибавить, но стих, опасливо поглядывая на Сашу. Тот медленно расцепил руки, оперся ими о кровать и повторил, не повышая голоса: — Мы ждем. — Виноват, — пробормотал парень, совсем стушевавшись. — Извините. — Леонид Федорович, — подсказал Акимов. — Извините, Леонид Федорович, — точно школьник, послушно повторил Знайка и опустил глаза. — Свободен. — Саша удовлетворенно кивнул и вернул руки в прежнюю позицию. Студент, ни слова не говоря, развернулся и вышел. Секунду все молчали. Затем Никита робко произнес: — Он всегда такой. Невыносимый. Сам страдает из-за этого и продолжает лезть на рожон. — Больше не полезет, — усмехнулся Акимов. С лица его почти сошла чужая, холодная маска, и глаза весело смотрели на молоденького студента. Повисло молчание. Затем Дима позвал Никиту и они вышли. В палате остались только Леня и Саша. Топтунов заставил себя улыбнуться. — Он так испугался… — Он подошл ближе к кровати, на которой сидел Саша. — Странно. — Ничего странного. — спокойно возразил он. — Просто почувствовал, что на его наглость есть сила. Лёня смотрел на него, не скрывая восхищения. Ему не верилось, что этот человек совсем недавно был в реанимации, что его жизнь висела на волоске, что и по сей день он держится лишь благодаря многочисленным таблеткам, уколам и ингаляторам. Сейчас, рядом с ним, Лёня ощущал себя совсем слабым и беспомощным. Из глаз потекла слеза. Саша заметил это — Перестань. Он не стоит твоих слез. Каждый человек ошибается — он поднялся подошёл в плотную к Лёне. — Всё хорошо. — он вытер слезу со щеки врача. На мгновение Лёне показалось, что все вернулось. Они одни в палате, разговаривают, улыбаются, смотрят в глаза друг другу. Саша касается его. Что, если сказать ему, что он не виноват? Он должен поверить ему! Он уже хотел сделать это. Как вдруг Саша отстранился. Преувеличенно внимательно посмотрел на часы: — Куда это дед пропал? Провалился, что ли? Пойду гляну, что с ним. Лёня молча смотрел, как Саша выходит из палаты. Неужели он ничего не понял? Или понял, но не захотел этого разговора? Счел своим долгом заступиться за него перед хамом, но вовсе не собирался возобновлять отношения? Он не стал дожидаться, пока Акимов и Дятлов вернутся, он просто не мог большие находиться здесь, в этой палате.