Ты - моё всё

День пролетал незаметно и стремительно, наполненный привычными хлопотами и обязательствами, и чем меньше оставалось до его конца, тем тягостней и тревожней становилось у Лёни на душе. Он уже с минуты на минуту ожидал того момента, когда Ситников, покончив с делами, отыщет его и позовет с собой. Однако шефа все не было: возможно, его задерживали студенты, до конца рабочего дня так и не покинувшие отделение. Когда он наконец зашел в ординаторскую, Лёня с безучастным видом сидел за столом и пристально разглядывал стоящую на нем фотографию Паши с траурной лентой на уголке. Несмотря на долгое, томительное ожидание, появление Ситникова показалось ему внезапным, застигшим его врасплох. Он подошел ближе, обнял Лёню за плечи, бегло взглянул на снимок и проговорил вполголоса: — Перестань травить себя. Что случилось, то случилось. Нам всем тяжело. Лёне показалось, что он сейчас захлебнется вновь охватившей его острой ненавистью. «Всем тяжело»! Кто бы говорил! — Пойдем, — произнес Ситников, отодвигая Пашину карточку от Лёни. Он вдруг с невероятной четкостью вспомнил, как Ситников старательно изображал горе на недавних похоронах. Артист, ничего не скажешь. Лёня медленно поднялся, так же медленно, будто, двигаясь во сне, расстегнул пуговицы халата. — Эти чертовы студенты всех достали, — сочувственно проговорил Ситников, глядя на его неловкие, заторможенные движения, и подал ему пальто. — Ты готов? — Да. — Его голос был ровным и уверенным. Несмотря на овладевшее им оцепенение, он теперь точно знал, что нужно делать. Ситников нежно обнял Лёню за талию и повел к лифту. Мягко стукнулись друг о дружку обитые резиной дверцы, кабина плавно покатила вниз. Неправда, что этот подонок так уж неуязвим. Он ведь так же, как все, как убитый им Пашаф, как погубленные старики, состоит из мяса и костей, его тело оплетают множество кровеносных сосудов, и оно слабо и беззащитно перед любым грубым вторжением. Его так легко уничтожить! Дождаться ночи, пока мозг, генерирующий злодейские проекты, отключится, и расправиться со слабым телом! Лёня сделает это, неважно как, но сделает, чтобы отомстить за всех тех, кого погубил этот мерзавец. — Ты сегодня слишком молчаливый. — Ситников распахнул перед Лёней дверь на улицу. — Хочешь, заедем в один магазинчик? Это здесь неподалеку, уверен, тебе там понравится. Или, может, сходим в ресторан? — Нет, — Лёня покачал головой. — Поехали сразу домой. Голова раскалывается. — Как скажешь. — Он обезоруживающе улыбнулся и достал из кармана брелок с машинными ключами. — Приедем, обязательно выпей пару таблеток аспирину — и против гриппа профилактика, и от мигрени хорошо помогает. — Обязательно, — точно эхо отозвался Лёня. Ситников услужливо открыл дверцу «Вольво» и усадил Лёню в салон. Он слегка откинул назад голову, прикрыл глаза. Скоро. Уже очень скоро. Надо лишь подождать, когда наступит поздний вечер. У него в аптечке так много разных лекарств. В том числе и то, сильнодействующее снотворное. Топтунов точно помнит, что оно совершенно не имеет вкуса, стало быть, его можно добавить в чай… Откуда-то сбоку раздался звонкий, заливистый детский смех. Он вздрогнул, обернулся. По дорожке, прилегающей к ограде со стороны, противоположной больничному двору, две молоденькие омеги везли прогулочные коляски. В одной из них малыш спал, в другой заходился хохотом и строил забавные рожицы. Папы оживленно болтали и весело улыбались озорнику. Оцепенение исчезло так же внезапно, как и навалилось. Лёня почувствовал, как обжигает лицо морозный воздух из полуоткрытого окошка, услышал многоголосый гул улицы. Нет, он никогда не сделает того, о чем мечтал мгновение назад! Он, подаривший жизнь Машке, не сможет отнять ее у другого человека, пусть даже у преступника, у убийцы. Врач не имеет права уничтожать, он должен только спасать — кого угодно, любого, согласно данной им клятве. Пусть судит Господь Бог, а он, простой смертная, не станет судить, даже если перед ним нелюдь, выродок. И молчать он тоже больше не станет! Лёня с силой толкнул дверцу машины и вскочил. Ситников, не успевший еще занять свое место и стоявший рядом, посмотрел на него с удивлением: — Ты куда? Забыл что-нибудь? — Да, — Лёня кивнул, глядя ему прямо в глаза, — я забыл. Я забыл сказать тебе, что знаю обо всем. — О чем? — Он вопросительно поднял брови. — Помнишь, то утро, накануне которого я впервые приехал к тебе? Я проснулся тогда немного раньше, чем ты думал, и слышал, что происходило за стеной. — А что там происходило? — с искренним недоумением произнес Ситников. — Ты знаешь. У тебя были родственники Дятлова из восьмой палаты, и ты обещал им, что в течение двух недель добьешься его смерти. Я слышал каждое слово вашего разговора так же ясно, как слышу сейчас тебя. — У тебя прекрасный слух, — спокойно проговорил. Ситников и неожиданно крепко взял Лёню за плечо. — Ну-ка сядь обратно в машину. Нам нужно кое о чем поговорить. Прежде чем он успел что-либо произнести, Анатолий Андреевич втолкнул его в салон и затем, быстро обойдя автомобиль, уселся рядом. Лёня вновь сделал было попытку выскочить, но железные пальцы шефа обхватили его локоть. — Пусти! — Погоди. Я же сказал, нам нужно поговорить. Не бойся, я ничего тебе не сделаю, ты только выслушаешь, что я скажу, и выйдешь, если захочешь. — Он по-прежнему выглядел абсолютно спокойным, не спеша достал сигареты, ловко закурил одной рукой, другой продолжая удерживать Лёню. — Ты уверен, что ничего не путаешь? Как, по-твоему, я собирался убить старика? Как вообще такое возможно, чтобы никто ни о чем не догадался? — Инъекция обзидана. — Лёня перестал выкручивать руку и, слегка прищурившись, глянул на шефа. — Та самая, которую я якобы прописал по ошибке Акимову. — Почему — якобы? — Потому что ты в курсе, что я не писал этого назначения. Его внесли в карту потом, пока я спал. Вот беда — почему-то перепутали истории болезни. И вместо одного больного чуть не отправили на свет другого, смерть которого была вовсе не выгодна материально. В прошлые разы тебе везло больше: вспомни случай с Игорем пару лет назад, и ещё наверняка были случаи. — Так. — Ситников задумался, продолжая дымить сигаретой и глядя на приборную доску. Молчал и Лёня Он не чувствовал больше ни страха, ни отвращения, лишь невероятное облегчение оттого, что все сказал, что больше не нужно будет притворяться и лгать. — Так, — повторил шеф и поднял глаза на Лёню. — Ну хорошо. Я мог бы сказать тебе, что ты сумасшедшая, что у тебя начались галлюцинации и лучше всего показать тебя хорошему психиатру. Ты, наверное, хорошо представляешь, что ждало бы тебя после того, как ты изложил бы ему все вышесказанное, — это было бы лечение в психушке со всеми вытекающими отсюда последствиями. Великолепная перспектива, не правда ли, дорогой? Он выжидающе взглянул на Лёню. Топтунов продолжал молчать, хотя внутри у него все похолодело. — Однако я так не поступлю, — он аккуратно положил окурок в пепельницу и освободившейся рукой сжал другой Лёнин локоть, — не поступлю, потому что ты мне слишком дорог, и я не хочу видеть тебя слюнявым идиотом, заколотым лекарствами, от которых все извилины превращаются в абсолютно прямые линии. Поэтому я сделаю иначе, буду говорить с тобой прямо и откровенно. — Ситников мягко взял Лёню за подбородок, повернул его лицо к себе — Да, ты прав. Не знаю уж, как тебе хватило смекалки обо всем догадаться, но в принципе все так и есть. Я действительно помогал одиноким больным старикам уйти из жизни взамен на некоторую благодарность со стороны их опекунов или родственников, и делал это не один раз. Тебя так напрягает это? Лёня от неожиданности едва не поперхнулся. Напрягает ли его признание в убийствах, которое он только что услышал?! Кого, интересно, оно может не напрягать? — Вижу, ты не совсем меня понимаешь, — невозмутимо произнес Анатолий, наблюдавший за его реакцией. — Ты считаешь меня кем-то вроде убийцы? — Просто убийцей, — сказал Лёня. — Напрасно, — покачал он головой. — Я сам так вовсе не считаю. Дело в том, что убить можно только того, кто живет, ведет полнокровную жизнь, насыщенную чувствами, эмоциями, событиями. Все те, о ком сейчас идет речь, к данной категории не относятся. Это не люди, Лёня, не живые люди в том смысле, о котором я тебе только что говорил, они не живут, а лишь существуют. Причем существование их отнюдь не спокойно и безоблачно, вовсе нет. Это существование полно страданий, как физических, так и моральных, да что там, оно просто невыносимо, и ты сам это видел на примере своего Дятлова. Посуди сам, зачем ему продолжать эту пытку? Он прекрасно осознает, что никому на свете не нужен, всем в тягость, близкие ему люди давно умерли или забыли про него. Ему плохо, больно, тяжко. Ты еще очень молод, живешь эмоциями, а не рассудком, а я пожил немало и могу с уверенностью сказать, он сам мечтает о смерти как об избавлении. Ему не страшно умирать. И тем, другим тоже было не страшно, а лишь приятно. — Неправда, — твердо сказал Топтунов. — Умирать вовсе не приятно и не легко. Умирать страшно и больно, всем, независимо от возраста и от того, счастливо прожита жизнь или нет. — Послушай. — Анатолий чуть сильней сжал его руки. — Что ты видел в своей жизни? Домашнее хозяйство, кастрюли, сопливого ребенка да неверного мужа! А знаешь, сколько видел я? — Он внезапно выпустил Лёню, откинулся на сиденье, расстегнул ворот куртки. — Ты и не работал, считай, всерьез. Чтобы понять, что такое наша работа, нужно ежедневно ходить в отделение не один год и не два. На твоих руках будут умирать молодые, полные сил и желания жить люди, ты будешь смотреть в глаза мужьям, которые потеряли супругов, родителям, которые потеряли детей, и так будет много раз, очень много. Пока ты не привыкнешь к этому, не станешь относиться спокойно и к смерти, и к внезапному выздоровлению, и просто ко всему, что происходит вокруг тебя: обману, предательству, злобе, лицемерию. — Голос Ситникова теперь звучал глуше, и Лёня заметил выступившие у него на лбу капельки пота. Анатолий не держал его, в любое мгновение он мог встать и убежать. Но он продолжал сидеть, повинуясь какому-то странному чувству. — Убедил я тебя? — Ситников хотел коснуться его волос, но Лёня резко отстранилась. — Нет. — Вот дурачек. — Он устало улыбнулся. — Ну, чего тебе еще надо, каких аргументов? — Мне нужно совсем немного… — Лёня сглотнул застрявший в горле и мешающий говорить комок. — Самую малость. Ты сейчас утверждал, что, устраивая свои фокусы с подделкой назначений, был лишь гуманен, а не творил зло, так? — Ну, — он усмехнулся, — не совсем так, скорей, я руководствовался несколькими соображениями, одно из них, безусловно, финансового порядка. Я просто имел в виду, что никогда не был убийцей в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. В общем, да, я не творил зло. — Даже когда сталкивал с балкона Пашу? Он давно ждал этого момента. Ему хотелось посмотреть, останется ли это красивое, мужественное лицо таким же спокойным и невозмутимым. Он весь сжался, внутренне приготовившись к тому, чтобы бежать, спасаться. — Что?! — Ситников побледнел так резко, что смуглое лицо его стало восковым. — Ты что говоришь? — Он звонил мне в день смерти из отделения. Хотел рассказать что-то очень важное. Это ведь он подделал запись в карте Акимова, правда? Он, больше в отделении никого не было. Ты приказал ему исправить карту Дятлова, но он не послушался и сделал по-другому. Может быть, тебе он сказал, почему поступил так? Потом, когда был у тебя дома? — Бред какой-то! — Ситников судорожным движением вынул платок, вытер пот, блестевший теперь уже не только на лбу, но и на щеках, на скулах. — При чем здесь Паша? Он никогда не бывал у меня дома. — Врешь! — Нет, Лёня, нет! Ты действительно сошёл с ума. Я не убивал Пашу, клянусь! — Зря клянешься. У меня есть свидетель, тот, кто слышал, как Паша по телефону говорил мне, что хочет приехать. Он хотел рассказать мне обо всем, но ты не дал ему сделать этого. Сначала подслушал его разговор со мной, потом наорал на него, а затем столкнул с балкона. — Чушь, — Ситников резко рванул уже полурасстегнутый ворот, — я ругал его совершенно по другому поводу и не слышал никакого телефонного разговора! — Зато его слышал Виктор, он сможет это подтвердить! — Виктор? — Его глаза впились в Лёнино лицо. — Он-то здесь с какого боку? Что ты мелешь? — Он был у меня дома в тот момент, когда позвонил Паша. Он слышал весь наш разговор до последнего слова. Телефон барахлил, и Павел вынужден был кричать. Ты был в больнице, ты слышал, что он собирается выдать тебя, и убил его. Это нетрудно было сделать, просто чуть подтолкнуть вниз. Ситников молчал, слышно было только его тяжелое, шумное дыхание. Лёнеипоказалось, что еще секунда — и шеф кинется на него. Топтунов распахнула дверцу. — Лёня — тихо проговорил Анатолий, не двигаясь с места. — Лёня, стой, не уходи. Пожалуйста. Лёня выскользнул из машины. — Леонид! — Его глаза расширились и потемнели, точно от боли. — Ты ошибаешься. Я не убивал Пашу. Послушай… Он покачал головой и сделал шаг назад. Потом еще один. — Послушай же! Лёня обернулся и побежал. Он несся по больничному двору, увязая в сугробах, спотыкаясь, не оглядываясь. Ему казалось, что Ситников выскочил из машины и гонится за ним, с каждой секундой сокращая расстояние между ними, что сейчас он схватит его и никогда уже больше ему не вырваться из его железных рук. Он добежал до ворот и только тут решился обернуться назад. Никто за ним не гнался. «Вольво» стоял вдалеке, припорошенный снегом, дверцы его были закрыты. Рядом никого не было. Леня постоял с минуту, стараясь выровнять дыхание и унять бешено колотящееся сердце, потом поправил ворот куртки и быстро зашагал к остановке.