Ты - моё всё

Ситников сидел в холодной машине, неловко съежившись в кресле и, оцепенев. Родившаяся десять минут назад резкая, давящая боль в груди все не проходила, хотя он принял таблетку, третью за сегодняшний день. Эта боль, напротив, распространялась шире, охватывала шею, отдавала в левую руку и спину. От нее, свирепой, обжигающей, невозможно было вдохнуть, не то, что шелохнуться или встать. Лёня ушёл-таки, этот непонятный, загадочный омега, удивительным образом сочетавший в себе слабость и силу, незаметно и властно вторгнув в его жизнь и перевернувший её к верху дном. Убежал, оставив его одного, беспомощного, на растерзание боли и страха, и взгляд, который он бросила на него, перед тем как исчезнуть, заставил Ситникова содрогнуться. Столько негодования было в его глазах, столько ужаса и отвращения, столько ледяного презрения и гнева! Как он мог обвинить его в таком грехе? Разве мог Анатолий желать смерти Паше? Никогда! Он всегда смутно напоминал ему его сына, такого же милого, наивного, у которого вечно все валилось из рук, который так же доверчиво хлопал глазами и улыбался, застенчиво и обезоруживающе, когда его пытались поучить уму-разуму. И тем не менее в глазах Лёни он отныне убийца, холодный, безжалостный, расчетливый, не пощадивший юного мальчишку. Анатолий Андреевич всегда считал себя человеком сугубо прагматичным, лишенным всякой романтики, и гордился своим трезвым взглядом на вещи. Он хорошо отдавал себе отчет в том, чем занимается вот уже много лет помимо своей основной работы. Излагая Лёне свою точку зрения по поводу смерти стариков, Ситников нисколько не кривил душой. Он действительно искренне полагал, что его деятельность не является настоящим убийством и даже на полноценное преступление тянет с трудом. Много лет он живо интересовался всеми передачами об эвтаназии, аккуратно собирал газетные и журнальные статьи на эту тему, как бы черпая в них оправдание и поддержку своим поступкам. То, что Лёня каким-то невероятным образом докопался до его тайны, Ситникова, конечно, смутило, но вовсе не выбило из колеи. Он нисколько не сомневался, что сумеет все объяснить ему и Лёня его поймет, не сразу, конечно, а постепенно, примет таким, какой он есть. Ему казалось, что он сумел заставить его слушать, что он уже близок к тому, чтобы успокоиться и по-новому взглянуть на общепринятые вещи, как вдруг… Сказанное им было воистину ужасным. Несправедливым, чудовищным! Теперь, сидя в темном, холодном салоне «Вольво», Ситников нисколько не сомневался, что потерял Лёню навсегда и нет такой силы, которая бы заставила его поверить ему и вернуться. А еще он был уверен в том, что жизнь без него не имеет никакого смысла… Боль медленно отпускала, и Ситников рискнул слегка переменить положение тела. Он приоткрыл дверцу и с наслаждением вдохнул свежий, морозный воздух. Похоже, таблетка все же подействовала, еще немного — и станет совсем сносно. Постепенно к нему возвращалось самообладание и спокойствие. Не может быть, чтобы ничего нельзя было исправить. Ведь он ни в чем не виноват, Паша упал с балкона случайно, сам, а всё, что Лёня поведал ему только что, лишь цепь невероятных совпадений. Странных совпадений! Анатолий Андреевич вдруг резко привстал, забыв, что надо быть осторожным, чтобы не разбудить боль, убаюканную лекарством и затаившуюся в глубине. Действительно, какие странные совпадения! Слишком странные, чтобы можно было просто так пройти мимо них. Он вышел из машины и громко хлопнул дверцей. Им овладевала холодная ярость. Мысль работала четко и быстро, как мощный компьютер. Он все понял. Теперь он знал единственно верное объяснение Лёниным словам и знал, как нужно действовать, чтобы вернуть его. Анатолий запер машину, глубоко, полной грудью вдохнул и широкими, твердыми шагами направился к больничному корпусу. *** Лёня крепко держал дочку за руку и удивлялся своему спокойствию. Казалось, вот уж теперь он должен был бы умирать от страха. В его ушах отчетливо звучала вскользь брошенная Ситниковым угроза упрятать его в психушку, и Лёня понимал, что при желании у него есть все шансы сделать это. Но все равно не боялся. Может быть, за эти дни он истратила рекордное количество эмоций, и на большее его просто не стало хватать. Он не знал, что будет делать дальше. Очевидно, придется уйти из больницы. Ситников, конечно, обставит его уход как увольнение по-статье, и все равно это единственный шанс избавиться от него, уцелеть. Победить его Лёня не сможет никогда, как бы ни старался — силы слишком неравны. После такого увольнения на работу, пожалуй, будет не устроиться. Придется пойти куда нибудь на рынок, торговать джинсами. Что ж, и там люди. А не возьмут на рынок, можно будет устроиться няней в Машкин садик, сразу на две ставки. Значит, не судьба Лёне работать врачом, ничего не поделаешь. Он изо всех сил старался подбодрить себя, не упасть духом. Придя домой, сразу взялся за ужин, начистил картошки, приготовил салат. При виде кипящих в воде сосисок Машка спросила: — Пап! Хот-дог мне сделаешь? С кетчупом! — Она облизнулась. — Сделаю, — пообещал Лёня. Он дождался, когда сварится картошка, слил воду, вынул из кастрюли растолстевшие розовые сосиски и заглянул в хлебницу. Однако там было пусто. Все правильно, накануне, будучи полностью поглощенной мыслями о фальшивой записи в карте, он едва соображал, что берет в магазине, куда заскочил с Машкой по пути из сада. Продукты купил, а про хлеб забыли. Лёня спрятал кастрюлю с картошкой под подушку, быстро вышел в прихожую, накинул куртку. — Маш, я на десять минут. Куплю булочки, а то не с чем делать хот-дог. — Давай, — крикнула Машка из комнаты. Лёня нашарил в кармане две мятые сторублевки: рюкзак с кошельком можно не брать, на хлеб хватит, а остальное у них все есть. Он натянул кроссовки и поспешил вниз. Недалеко от дома, в палатке рядом с автобусной остановкой продавались всегда вкусные и свежие хлебобулочные изделия. Идти на три минуты дольше чем до магазина, зато там точно эти булочки будут свежими и мягкими. Миновав двор, Лёня вышел к шоссе. У палатки стоял приличный хвост: жильцы микрорайона предпочитали покупать хлебобулочные изделия именно здесь, по той же причине, что и Лёня. Он пристроился в конец очереди за круглым, как колобок, дядькой с большим полиэтиленовым пакетом в руке. Дядька тут же обернулся и доверительно сообщил: — Торты завезли. Свежие, полчаса назад машину разгрузили. «Ленинградский», «Птичье молоко», «Сказка» — глянешь, залюбуешься. Советую «Птичье молоко» — Спасибо, — поблагодарил Лёня, — но мне торт не нужен. — Жаль, — разочарованно протянул толстяк. — Ведь свежие, только-только привезли. В ожидании, Лёня отвернул голову и стал рассматривать несущиеся по шоссе машины. Впереди потока, обгоняя другие автомобили, мчалась иномарка с яркими цветными колпаками на колесах. Колеса вращались, веселый синий тон сливался в радужную пестроту, напоминая Лёне детскую игрушку-волчок, заведенную на полную скорость. Он невольно залюбовался нежно-голубым, несущимся как стрела автомобилем. Тот успел проскочить перекресток на желтый свет и полетел дальше, все набирая скорость, и, приближаясь. — Возьмите хоть пряники, — робко проговорил «колобок» и, обернувшись, попытался заглянуть Лёне в лицо. — Молодой человек! Вы слышите? Парень, эй! Что с вами? — А? — Лёня как бы со стороны услышал свой голос и не узнал его. Он, не отрываясь, продолжал смотреть на дорогу, по которой мчался «Вольво» Ситникова, светло-голубого цвета, с затемненными стеклами и синими колпаками на колесах, бросающимися в глаза издали. Все его спокойствие как ветром сдуло. Ситников узнал его адрес и едет сюда! Напрасно он надеялся, что сможет избавиться от него, уйдя из больницы. Он будет приходить снова и снова, в его власти окажется не только сам Лёня, но и Машка. Машка! Страшнее этого ничего нет. Лёня стоял не в силах шевельнуться, чувствуя, как лишается воли и надежды на спасение. Разноцветное мелькание колес ближе, еще ближе, совсем близко. Несколько десятков метров отделяют автомобиль от проезда, ведущего к его дому. Что делать? Бежать? Куда бежать, если там, в квартире, осталась Машка?! «Вольво» внезапно резко вильнул вправо, едва не задев идущую навстречу «Газель». Затем автомобиль выровнялся, но лишь на секунду, и тут же, не сбавляя скорости, понесся влево, к обочине. Пронзительно завизжали тормоза — машины, следовавшие позади, отчаянно пытались увернуться от столкновения. — Глянь, что вытворяет, стервец! — воскликнул толстяк, вместе с Лёней наблюдающий за происходящим на дороге. — Куда прешь, твою мать?! Вот блин… Он не договорил. Послышался удар и звон разбитого стекла: автомобиль, выскочивший на тротуар, на полном ходу врезался в столб. Мгновение стояла мертвая, неправдоподобная тишина. Затем послышались истерические крики, очередь загудела, точно пчелиный рой, и потекла к месту аварии. Опомнившись, Лёня увидел, что машинально сжимает руку толстяка. Тот поглаживал его по плечу, бормоча что-то успокоительное. — Не надо, не ходите туда, — посоветовал он. — И без вас очевидцев полно. Видно, пьяный за руль сел, теперь от него мокрое место. Чего любоваться? — Я должен, — Лёня с трудом разлепил пересохшие губы и выпустил ладонь мужчины. Тот не удерживал его больше, только осуждающе покачал головой. Топтунов медленно приблизился к искореженной груде металла, лишь несколько минут назад бывшей новеньким, блестящим автомобилем. Вокруг уже плотным кольцом стояла толпа. Кто-то звонил по телефону, вызывал «скорую» и «ГАИ». Молодой парень в кожаной куртке и кепке возбужденно махал руками и громко объяснял любопытным: — Я рядом ехал. Стекло было приспущено, гляжу, мужик за рулем вдруг бац мордой вперед. Плохо ему стало, видать, или сознание потерял, только баранку-то из рук он выпустил. Ну и… — Он сделал выразительный жест. — На такой скорости — верный каюк. Если что, я свидетель, ментам скажу, как все было, не сомневайтесь. — А вызвали ментов-то? — поинтересовался дюжий мужик с роскошными рыжими бакенбардами. — Давно вызвали, — ответила ему молодая девушка — и ментов, и «скорую». — «Скорая», похоже, уже не потребуется, — сказал суховатый старичок, стоявший рядом с Лёней. — Ну да! — возразила девушка — Почему это? Пассажир-то жив. — Пассажир? — удивленно проговорил Лёня. — Да. Там еще мужчина был, в машине. Водитель — тот в лепешку, а он дышал, когда его вынимали. — Где он? — Мужчины его туда отнесли. — Девушка кивнула головой в сторону. — Там с ним врач. — Я сам врач. — Лёня уже протискивался сквозь людскую массу вперед. В нескольких метрах от места трагедии стояла еще одна толпа, поменьше первой. Лёня отодвинул какого-то парня и шагнул в середину круга. На земле на расстеленном брезенте лежал Виктор Петрович. Левая часть лица его была в крови, левая рука безжизненно висела вдоль тела, а само тело беспомощно скрючилось и время от времени непроизвольно подергивалось, точно во сне. Рядом на корточках сидел мужчина-врач и вытирал платком запачканные кровью руки. Ошеломленный Лёня опустился на колени возле Виктора, тронул пульс на сонной артерии. Удары были, но еле ощутимые, слабые. — У него внутреннее кровотечение, — проговорил мужчина. — Очевидно, печень повреждена, да и селезенка. «Скорая», боюсь, не успеет. Витины веки дрогнули и слегка приподнялись. Почерневшие, спекшиеся губы зашевелились. Он пытался что-то произнести, но не мог. — Витенька! — негромко позвал Лёня. — Витя, это я. Затуманенный взгляд Брюханова остановился на Лёниным лице. — Ты? — Все в порядке. — Лёня погладил его по щеке. — Сейчас приедет «скорая», тебе помогут. Сейчас, милый, потерпи немного, совсем чуть-чуть. Витя едва заметно кивнул и снова закрыл глаза. Сзади послышался рев сирены. — Едут, — мужчина поднялся. Толпа стала расползаться и редеть, остались лишь некоторые, самые любопытные. Сверкающий мигалкой автомобиль подкатил к обочине и остановился. С подножки спрыгнул молодой парень в синем форменном комбинезоне. — Все в сторону, срочно, — потребовал он, быстро подбегая к Виктору. — Он теряет кровь, — сказал мужчина-врач. — Вижу. — Парень склонился над Виктором, приподнял его веки. — Разойдитесь, пропустите носилки. — Здесь неподалеку больница, в которой я работаю, — проговорил Лёня. — Туда ближе всего. У нас хорошая реанимация. — Такого только в Склиф, — отрезал парень. — И то никакой гарантии. Яша, давайте! — крикнул он шоферу и санитару, выгружавшим из машины носилки. Виктора осторожно подняли и понесли к «скорой». Лёня побежал рядом. — Ты здесь? — не открывая глаз, прошептал Брюханов. — Да. Хочешь, я поеду с тобой? — Поезжай… хочу. — Можно? — Лёня вопросительно взглянул на парня. — Вы врач? — коротко поинтересовался тот. — Да. Терапевт. Кроме того, я его коллега и друг. — Ладно, — он махнул рукой, — только вести себя тихо. Лёня влез в салон. Виктора опутали трубками, к здоровой руке подсоединили капельницу, перевязали рану на голове. Теперь он лежал с открытыми глазами, не мигая глядя на Лёню. Тот ободряюще кивнул ему: — Все будет хорошо. Тебя спасут, вот увидишь. Виктор слабо качнул головой. — Не валяй дурака, — строго сказал Лёня. Брюханов молчал. Лёне показалось, что тот совсем пришёл в себя, и он осмелился наконец задать вопрос, который мучил его все прошедшие двадцать минут: — Как ты оказался в его машине? Куда вы ехали? — К тебе. — Виктор ответил сразу, точно ожидал этих Лёниных слов. — Ко мне? Зачем? Я был тебе нужен? Ты попросил его подвезти? — Он хотел… чтобы я… — Виктор шумно выдохнул, облизнул запекшиеся губы. — Чтобы я признался тебе… — Признался в чем? — Павла… я… с балкона… — Виктор говорил из последних сил, голос его звучал почти неслышно, то и дело, прерываясь. «Он бредит», — понял Лёня. — Тише, Витенька, — попросил он. — Тише. У тебя бред. Пожалуйста, молчи. — Нет, — чуть громче произнес Брюханов и сделал попытку шевельнуться. — Говорю тебе, это я… Он видел, как я… исправлял карту… — Карту? Ты?! Виктор кивнул. Лёня поглядел в его белое лицо, с синевой у губ, и вдруг с неумолимой ясностью поняла, что Витя не бредит, а находится в полном сознании. И еще он понял, что тот умирает, сейчас умрет — и сам знает об этом. Знает точно, наверняка. — Я… не понимаю, — прошептал Лёня. — Как? Зачем? — Молодой человек, — врач бесцеремонно потряс Лёню за плечо, — замолчите сейчас же. Ему нельзя разговаривать. — Брось, парень. — Виктор качнул головой. — Мне… все равно. Он… должен знать. Дай я скажу, не мешай. Что-то было в его лице и в голосе, отчего молодой врач сразу стих, перестал ругаться, отодвинулся в сторону. Виктор спокойно глянул на Лёню. — Он заставил тебя? — спросил тот. — Он не заставлял. Я и так… сделал бы для него все, чего бы он ни пожелал. — Ты… любил его? — догадался Лёня. Виктор чуть опустил веки в знак согласия. — Давно? — проговорил Топтунов и осёкся. Он наконец начал понимать…