Ты - моё всё

Копировать любой почерк, Витя научился ещё в детстве. Однажды, боясь гнева отца, он подделал его подпись в дневнике, а потом и вовсе запись учительницы. Вскоре он уже обладал настоящим даром. Об этом знало несколько одноклассников. И все свято эту тайну берегли. Потом детство незаметно кончилось, пропал страх перед родителями, а с ним и необходимость копировать чужой почерк. Витя учился в медицинском училище и почти позабыл о своих странных способностях. Старых друзей он постепенно растерял, новых не приобрел — и остался один. На практику его распределили в недавно открывшуюся больницу. Работа Витьке нравилась, помогали выработанные с детства такие качества, как аккуратность и пунктуальность. После окончания училища его с удовольствием взяли в отделение на должность медбрата. Витя в больнице дневал и ночевал. Что еще ему было делать? Его ровесники вовсю бегали на свидания, крутили бешеные романы, целовались во дворике у ограды. У Вити так не получалось. Не то, чтобы он был неинтересным внешне, напротив, его многие считали привлекательным даже красивым. Но не складывалось, да и Брюханову тогда это было ненужно. Ко всему прочему, существовала еще одна, довольно значительная проблема — нехватка денег. У других омег были состоятельные родственники, богатые ухажеры, а у Виктора — никого, кто мог бы ему помочь. Отец уже пару лет сильно болел, был на инвалидности и не работал, папа тянул как мог, обеспечивая пенсионный стаж, зарплаты медбрата отчаянно не хватало на собственные нужды. Виктор брал сверхурочные, бегал по квартирам, делая уколы, но все равно это были копейки, к тому же добытые тяжелым трудом. Как-то один из его клиентов, который он делал уколы на дому, пожилой, альфа, любящий на досуге приложиться к бутылке, посетовал на то, что врач не выписывает ему какого-то нужного лекарства, якобы оно является наркотиком и без особой надобности не выдается. Виктор неожиданно спросил: — А если бы я смог вам достать рецепт? — Милый мой, — альфа всплеснул руками. — Уж я бы не поскупился, отблагодарил вас. Да разве вы сумеете? — Завтра я принесу вам рецепт, — твердо пообещал Витя и, чуть поразмыслив, прибавил: — Это обойдется вам в 50 долларов. По тем временам, это были бешеные деньги. Витя был уверен, что мужчина откажется. Но тот согласно закивал головой. Наутро Витя тайком взял со стола у врачей рецептурный бланк, аккуратно вывел на нем название лекарства, подписался за заведующего отделением и, улучив момент, когда в ординаторской было пусто, тиснул на бланк его личную печать. Вечером он принес рецепт заказчику, а назавтра тот, позвонив, сообщил, что все в порядке, лекарство куплено и обещанная сумма ждет Виктора в любое время. Это было как начало сказки. Вскоре отыскались для Виктора еще несколько заказчиков, которым нужны были лекарства, отпускаемые строго по рецептам, — психотропные средства, наркотики, препараты, содержащие в большом количестве спирт. Виктор удовлетворяла все запросы, лихо используя больничные бланки, подделывая подписи заведующего и пользуясь печатью. Финансовое положение резко выправилось, кроме того, появилась цель в жизни. Виктор почувствовал уверенность в себе, в глазах возник притягательный блеск. Он заполнял очередной оснащенный печатью бланк, когда в сестринскую неожиданно заглянул Ситников, уже тогда бывший заведующим первого терапевтического. Витя резко выпрямился, машинально прикрыв рукой бумажку. Ситников не спеша подошел, бесцеремонно отодвинул его руку, взял бланк, долго разглядывал. Затем усмехнулся и сунул недописанный рецепт в карман халата. — За такое, милый мой, можно и под суд пойти. — Он весело улыбнулся, но у Виктора от его улыбки по спине пробежал холодок. — То-то мне стало казаться, будто кто-то тайно пользуется моей печатью. — Он уселся рядом, по-хозяйски обнял Витю за плечи и спросил: — Ну-с, что будем с тобой делать? — Н-не знаю, — пролепетал тот, съеживаясь. — Работа мастерская, — с уважением произнес Ситников, доставая из кармана рецепт и снова пристально рассматривая его. — Можно было бы, конечно, стуконуть на тебя куда надо, но, ей-богу, жалко потерять такое уникальное создание, никак не использовав его способности. — Он окинул Виктора задумчивым, рассеянным взглядом, и вновь тот почувствовал, как его бросает в дрожь. Однако дрожь эта не была неприятной, скорее наоборот, от его взгляда Вите становилось одновременно и страшно, и сладко. — Я подумаю, как нам применить твои способности с максимальной отдачей. А с рецептами заканчивай, ясно? — Он пристально взглянул на Виктора и, не дожидаясь ответа, вышел. С трудом опомнившись, Виктор подчинился его приказу не писать больше фальшивки и стал ждать, что же будет дальше. Ждать пришлось довольно долго. Прошел месяц с небольшим, до тех пор, пока Ситников снова не заговорил с Витей. К этому времени он уже давно понял, что влюбился по уши в заведующего и пойдет ради него на все. Тот вечер показался Вите самым счастливым во всей его жизни. Они поехали в небольшое кафе, расположенное поблизости от больницы. Играла тихая, приятная музыка, бесшумно порхали официанты, зажигая на столиках розовые свечи. Их пламя отражалось в пузатых фужерах с шампанским. Анатолий был с Витей предельно откровенен. Сказал, что в отделение поступил больной одинокий старик в предынсультном состоянии, что его родственники хотели бы, чтобы из больницы он уже не вышел. Что в случае помощи они обещают сумму, в десять раз превышающую ту, которую Витя получал за поддельные рецепты. А сделать нужно совсем чуть-чуть: подправить в истории болезни старика всего две цифры, незадолго до того, как дежурный медбрат будет делать ему укол. Витя не колебался ни секунды. Он был согласен сделать все что угодно, лишь бы Ситников был им доволен и позвал с собой. Квартиры для свиданий у него тогда еще не было, и они из кафе поехали к одному из его друзей, на время отъездов предоставлявшему свою жилплощадь для любовных утех. Ночь, проведенная с Анатолием Андреевичем, убедила в том, что он встретил альфу своей жизни. Все его чувства, дремавшие до сих пор, вся скопившаяся в душе нерастраченная нежность, все было отдано ему, тому, кто сумел заметить в нём что-то ценное, отличающее его от других, и ему было совершенно все равно, что Витины способности послужат преступным замыслам. Он сделал все так, как велел Анатолий: дождался дежурства одного из начинающих, молодых врачей, улучил момент, когда в ординаторской было пусто, переправил цифры в карте. Ничего не подозревающий медбрат сделал укол, а утром больного нашли мертвым. При разбирательстве всплыло неверное назначение в карте, но все списали на врача, по неопытности совершившего ошибку. Никто, в том числе и сам врач, не заподозрили того, что цифры дозировки были приписаны позднее — квалификация Вити в подделке чужого почерка была слишком высока. Ситников получил первый гонорар за свой подпольный бизнес и купил Виктору кучу подарков. Он был на седьмом небе от счастья. У них состоялся серьезный разговор. Анатолий потребовал от него клятвенного обещания, что об их отношениях никогда не узнают в отделении. Витя согласился, хотя внутри него все протестовало. Ему хотелось быть с ним каждую минуту, хотелось, не скрываясь, идти рука об руку по улице, обнять его на глазах у всех, поцеловать. Ведь он и так вынужден был делить его с супругом, детьми, подолгу ожидать мимолетных свиданий, проводить один полные тоски и одиночества выходные дни. Он уже твердо знал, что семью свою Ситников ради него не бросит, а значит, его любовь обречена быть тайной. Вскоре подвернулся следующий заказ. И пошло-поехало. Ситников проявлял осторожность. От одного летального исхода до другого проходило не менее полугода, а иногда и года, но средства, получаемые за смерть пациентов, с лихвой окупали долгое ожидание. К Виктору он скоро охладел, увлекся молоденьким врачемн, только-только пришедшим в отделение. Потом у него один за другим стали возникать романы с другими врачами и омегами из медперсонала. Он, со свойственной ему находчивостью, даже сумел организовать дело так, чтобы молодые, неопытные омеги-доктора сами шли в его объятия, деморализованные своими ошибками и ища у начальника поддержки и защиты. Витя терпел все интрижки любимого. Более того, с некоторых пор он, не стесняясь, делился с Брюхановым своими планами совращения строптивых врачей, и он терпеливо выслушивал его и даже давал советы по поводу того, как лучше и быстрее добиться расположения. Он не ревновал его к этим омегам, как не ревновал к супругу. Виктор привык считать его своим, был уверен, что он от него никуда не денется. Куда он может уйти от того, который приносил и будет приносить ему деньги. С ним его связывает общая страшная тайна, он любит и понимает его так, как никакой другой омега не сможет. Так незаметно пролетело пятнадцать лет. За эти годы Витя стал старшим медбратом, отправил на тот свет восемь стариков и сделал от Ситникова пять абортов. Вроде Витю всё устраивало, но вдруг в отделении появился Лёня. Вите хватило одного взгляда на него, чтобы потерять покой. Вскоре её опасения начали подтверждаться. Ситников пытался завоевать Лёню любой ценой, тот сопротивлялся, и Виктор с отчаянием видел, каким больным, потерянным взглядом смотрит Анатолий ему вслед. Никогда прежде он не видела у Толи такого лица: оно утратило свое жесткое, надменно-насмешливое выражение, на нем были страдание и нежность. Сомнений не оставалось: Ситников влюбился в Лёню как мальчишка. А потом настал тот день, когда он сказал Вите эти ужасные слова. — Знаешь, ради него я готов уйти из семьи. Если только он скажет, брошу все. Тогда Вите казалось, никогда в жизни он не чувствовал такой боли. Толя хочет бросить супруга ради этого Лёни, работающего в отделении всего несколько месяцев! А с ним, с Витей, отдавшим ему пятнадцать лет жизни, ставшим из-за него преступником, отказавшимся от радости материнства, он никогда, ни разу не заговаривал о том, чтобы оставить семью! Перед его глазами моментально встали все эти годы. Он считала их счастливыми, но теперь ясно видел, что в них не было ничего, кроме горя, унижения и одиночества. Нерожденные дети, загубленные старики, собственная загубленная молодость — вот были плоды его любви к Ситникову. И теперь он уйдет? Бросит его за ненадобностью, как старую, ненужную куклу, чтобы покорить молодого красавца и жить-поживать с ним в квартире, купленной на добытые Виктором деньги? Он понял, что не сможет этого допустить. Он должен избавиться от Лёни любой ценой, сделать так, чтобы его не стало в отделении и вообще в больнице. Но как? Витя готов был убить его — и убил бы, если бы не опасался, что Ситников тут же догадается, чьих рук это дело. Требовалось нечто другое, какая-то более тонкая, хитроумная фантазия, на которую Натальин мозг, привыкший лишь выполнять чужие команды и подчиняться, не был способен. От безнадежности всегда сдержанный, отлично владеющий собой, он стал терять контроль над эмоциями. Не мог оторвать взгляда от Лёни, ходил за ним по пятам, как лунатик, постоянно опасаясь, что омега заметит подозрительное внимание к нему старшего медбрата. Но Лёня ничего не замечал и вообще последнее время выглядел странным, словно витающей в облаках. Вскоре Витя понял причину его приподнятого и отрешенного состояния: молодой врач был неравнодушен к своему больному из восьмой палаты, и тот явно отвечал ему взаимностью. Это немного утешило Витю. Он решил, что Ситникову ни за что не добиться влюбленного в Сашу Лёни, а стало быть, он смирится, остынет, и все пойдет как раньше. Конечно, Витя поспешил обратить внимание любовника на Лёнин роман с пациентом, но почему-то Ситников не счел его сколько-нибудь значимой для себя преградой. Вскоре после их разговора он позвал Витю к себе в кабинет. — Есть новый заказ. На старика Дятлова из восьмой палаты. Что скажешь? — Ситников смотрел на него спокойно, слегка улыбаясь одними уголками губ, как только он умел. Вите все стало ясно. Старика уже два месяца лечил Лёня, стало быть, отвечать за поддельное назначение предстояло именно ему. Таким образом, Андреич собирался одновременно убить двух зайцев: выполнить заказ и сломить Лёнино сопротивление. От Виктора, по обыкновению, требовалось одно: вписать в карту смертельный для астматика препарат. Ситников терпеливо ждал его ответа, и Витя согласился. В день, на который было назначено убийство Дятлова, у Вити все валилось из рук. Он понимал, что сам рушит свое счастье, но ослушаться Ситникова не смел. Не удержавшись, сорвался, нагрубил Лёне по какому-то пустяку. Тот посмотрел на Витю с недоумением и ушёл, ни слова не говоря. Витя промаялся до самого вечера, проводил домой Ситникова и стал дожидаться подходящего момента, чтобы сделать нужные исправления в Лёниных записях. Заглянув в пустую ординаторскую, он с сожалением обнаружил, что несколько карт, в том числе и дятловская, еще не заполнены до конца, а стало быть, править ее нельзя. Вите надоело ждать, и он решил как-нибудь подтолкнуть Лёню к тому, чтобы тот быстрее дописал карты. Однако тот куда-то запропастился. Витя обыскал все отделение, но его нигде не было. Паша также упустил тот момент, когда Лёня исчез. Пациенты давно спали. И тут в голову Виктора пришло заглянуть в восьмую палату. Едва он толкнул дверь, как тут же понял, что не ошибся. Дверь не поддавалась, очевидно, ее заперли изнутри. Витя затаив дыхание, прислушался, но ничего не смог различить. Тогда он сел за пустующий стол дежурного поста и стал терпеливо ждать. Через полчаса дверь палаты распахнулась, и оттуда вышел Лёня. Лицо его горело, глаза сияли. Его вид рассеял последние сомнения Виктора: Лёня был влюблен, причем всерьез. То, что он решился на близость с пациентом, пренебрегая страхом быть застигнутым, говорило о многом. О том, что Саша ему очень дорог, что ради него Лёня способен на все. У Вити задрожали руки. Он вдруг понял, что получил козырь против Лёни, козырь неожиданный и могущественный. Все будет замечательно, Лёня сам покинет отделение навсегда, по собственной воле, так и не став любовником Ситникова. Нужно только приписать название лекарства в карте не у старика, а у Акимова! Паша сделает ему укол, а на утро его уже не будет в живых. Витя не сомневался, что Лёня, узнав о том, что своими руками убил Сашу, не останется в больнице ни одного дня, что бы ни сулил ему заведующий, какую бы помощь ни обещал. Слишком счастливым было его лицо, когда он покидал восьмую палату, слишком резкой оказалась бы потеря этого счастья и непомерной вина. Витя так и сделал. Его нисколько не поколебало то, что вместо старика на этот раз он обрекает на смерть молодого парня, — слишком велико было его стремление устранить соперника. Ситникову Витя решил наврать, что в впопыхах просто перепутал карты, поскольку назначение у обоих больных были похожи. Однако ему не повезло с самого начала. Возбужденный своей блестящей выдумкой, Витя утратил обычную бдительность и не заметил, как в ординаторскую заглянул Паша. Он застала его как раз за исправлением карты. Зная, что лучший способ зашиты — нападение, Витя принялся отчитывать Громова за то, что тот прозевал время вечерних уколов, благо Паша действительно опоздал с процедурами. С трудом заговорив ему зубы, Витя поспешно покинул больницу и на несколько дней уехал за город, к двоюродному брату. Когда он возвратился, его ждало сразу несколько ударов. Во-первых, Акимов не умер — крепкое, молодое сердце выдержало сокрушительный удар лекарства, и он находился в реанимации, балансируя между жизнью и смертью. Во-вторых, Ситников с трудом поверил в ложь о перепутанных историях болезни, стал с ним холодным и замкнутым, почти перестал разговаривать. То, что произошло, явилось для него ударом: заказчики были в ярости, они названивали ему каждый день, требуя немедленной смерти деда или возвращения денег. Ситников не был трусом, но Витя видел, что ему тяжело, и терзался. А главным ударом было то, что Ситников, несмотря ни на что, сумел извлечь из ситуации выгоду для себя. Эта выгода была личного характера: он успел в первый же день, как Саша пришел в себя, навестить того в реанимации и под видом защиты наговорить про Лёню такого, от чего парень в корне изменил свое отношение к нему. Ситникову только этого и надо было. Затем он поспешил сообщить Лёне, что едва не погубленный им больной злится на него и даже собирается писать жалобу. Обе сплетни попали точно в цель: между влюбленными пробежала кошка. Лёня мучился несуществующей виной и объяснял охлаждение к нему Саши гневом на его халатность, а тот попросту стал считать его легкодоступным и безотказным омегой. Витя предпринял последнюю попытку исправить дело: выследил Лёню по пути в церковь, после службы напросился к нему домой и принялся уговаривать покинуть больницу. И тут неожиданно позвонил Паша. Витя понял, что все рушится окончательно. Громов, видимо, догадался-таки, чем занимался в ординаторской старший медбрат. Теперь он просил о встрече, чтобы открыть Лёне правду. Этого Витя допустить не мог, это означало полный провал и, кроме того, губило бы Ситникова, если бы омеги объединились и дали показания следствию. Витя помчался в больницу — и успел как раз вовремя: Паша курил на балконе, перед тем как отправиться на встречу с Лёней. Все так привыкли к чудачествам медбрата и его «балконным» фокусам, что никто не усомнился в том, что произошел несчастный случай. После убийства Паши, Витя вздохнул свободнее, но лишь на пару дней. Потом он обнаружил, что Ситников все-таки добился своего и сломил Лёнино сопротивление. Они уезжали вместе к нему на квартиру, а Витя смотрел из окна вслед удаляющемуся «Вольво» и понимал, что сделал все своими руками. Ему ничего не оставалось, как делать вид, что все в порядке, и молча глотать слезы. До тех пор пока сегодня, в самом конце рабочего дня, ушедший было домой Ситников не вернулся в отделение. Он был в бешенстве. Не глядя на Витю, схватил его за руку и потащил в кабинет. Со всего маху хлопнул дверью. Он стоял, вжавшись в стену, ничего не понимая, и только с ужасом смотрел на его неузнаваемое, серое лицо, застывшее, точно маска. — Зачем ты это сделал? — тихо, с усилием разжимая губы, произнес он, наступая на Витю. — Что? — Он отпрянула, ощутив спиной холодный бетон. — Ты сам знаешь что! — прошипел Ситников и крепко, до боли сжал его запястье. — Громов! — Что — Громов? — пролепетал Витя, которому все уже стало ясно. — Ты столкнул его! Ты, мразь! Услышал телефонный разговор, будучи в гостях, и прибежал в больницу. Ты еще сказал мне, что накануне позабыл что-то забрать из сестринской! — Я правда забыл, — робко начал Виктор. — Я забыл кое какие документы… — Заткнись! — рявкнул Ситников и со всей силы тряхнул его за плечи. — Тебе не нужны были никакие документы! Ты прискакал именно затем, чтобы убить его! Витя понял, что оправдываться бесполезно. Путаясь, он сбивчиво заговорил о том, как Паша подглядел за егл действиями в ординаторской, как потом ходил сам не свой, бросая на Витю пристальные, полные ужаса взгляды. Как позвонил Лёне и обещал рассказать ему что-то важное связанное с Акимовым. — Пойми, — Витя не сдерживал слез, — пойми, пожалуйста, он обо всем догадался. Вместе они пошли бы в полицию, им бы поверили потому, что Громов являлся свидетелем, очевидцем. Начали бы копать под меня, но я ведь лишь медбрат ясно, что за мной стоит опытный врач, продумывающий, как лучше убрать пациентов. Они бы добрались до тебя, Толя, как Бог свят, добрались! Ситников молча слушал, и лицо его постепенно разглаживалось, становилось спокойнее. Только пепельная бледность так и не сошла с него. — Приблизительно так я себе все и представлял, — угрюмо проговорил он, когдаВитя закончил, — Прежде чем пойти на такое, неплохо было бы посоветоваться. Но, кажется, в последнее время ты предпочитаешь действовать сам? — Он улыбнулся нехорошей, злой улыбкой, в которой явственно чувствовалась угроза. — Что ты имеешь в виду? — шепотом спросил Брюханов. — Что карты ты перепутал не случайно. Ты и тут наврал мне с три короба. Но мне сейчас не до того, чтобы разбираться в твоих идиотских кознях. Ты поедешь со мной. — Куда? — Он смотрел на Ситникова во все глаза, точно опасаясь, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе. — К нему. К Лёне. И скажешь ему, что я ни при чем, что это ты столкнул паренька вниз! Понял? Объяснишь, что убийца — это ты, а не я! — Голос его постепенно повышался, хоть он и пытался сдерживаться, рука машинально все тесней прижималась к левой стороне груди. — Толя! — с мольбой проговорил Витя. — Успокойся, Толя. Я поеду, я все скажу. Только перестань! У тебя же сердце! Тебе нехорошо, я вижу! В эту минуту Витя чувствовал лишь раскаяние перед ним за то, что заставил его так страдать, за то, что своей глупой, слепой любовью помешал его любви, его счастью. Он был опять готов сделать для него что угодно, лишь бы не видеть этого серого лица, этих глаз, в которых одновременно были ненависть и жгучая боль. Он замолчал. С минуту стоял не двигаясь, только слегка морщась от нового приступа боли. Потом кивнул: — Идем, — и решительно зашагал к двери