Ты - моё всё

— Подъезжаем, — объявил спереди шофер. — Как он? — Пока стабилен, — неопределенно ответил парень-врач. Он слегка оттеснил Лёню и вгляделся в бескровное, неподвижное лицо Виктора. — Как ты, милый? Мы почти приехали. — Нормально. — Витя вновь облизал губы, глаза его стали беспокойно шарить по салону «скорой». — Вас ищет. — Парень покосился на Лёню и, заметив в его взгляде сомнение, добавил: — Не волнуйтесь, я ничего не слышу. Он тихо говорит. Лёня снова склонился над Витей, лицо в лицо, глаза в глаза: — Что произошло в машине? — Я просил его… выпить таблетку… — Виктор говорил одними губами, беззвучно, но Лёня отчетливо разбирал каждое слово. — Он… отказался. Кричал… что… любит тебя, что я…дрянь, мудак… — Витя попытался улыбнуться, но лишь сморщился от бесплодных усилий. — Потом… он вдруг замолчал и… упал. Лицом вперед. Я… хотел перехватить руль, но он… так и не разжал пальцы… А потом… — Виктор устало прикрыл веки, — ты знаешь… Лёня кивнул. Витя снова шевельнул губами. — Туалетная вода… — Он таки улыбнулся, криво и жалко. — Он… дарил тебе духи? «Antonio Banderas»… ты ведь любишь… они у тебя… на столике… — Дарил. — Лёня вспомнил, как удивился проницательности Анатолия. Так вот откуда он узнал! — Это… я ему… я видел… тогда, у тебя дома… помнишь? Мы еще говорили… — Я помню, — тихо сказал Лёня, — я понял. Все понял. — Прости… — Витя перестал напрягаться, затих. Его взгляд устремился мимо Лёни, куда-то вдаль. Туда, в невидимый постороннему глазу мир, где он не был холодным и безжалостным убийцей, но лишь безгранично любящим омегой. Машина дернулась и остановилась. — Есть, — сказал санитар и, толкнув дверь, спрыгнул с подножки. — Ну вот и все, — мягко начал врач, подбираясь к Виктору. — Сейчас вам сделают операцию, и… — Он вдруг замолк, резко наклонился над ним, достал из кармана зеркальце, сунул к губам. Потом медленно выпрямился. — Не успели, — проговорил он другим, тусклым голосом, — он умер. Лёня смотрел, как тело Вити перекладывают на каталку, накрывают простыней, увозят куда-то вбок от главного входа. Врач «скорой» курил, привалившись спиной к кузову машины и хмуро глядя под ноги. — мне нужно позвонить. У вас есть телефон? — спросил его Лёня. Парень молча залез в салон, достал оттуда сотовый, протянул ему. — спасибо. — вежливо поблагодарил Лёня, и набрал домашний номер. — Да! — важно сказала в трубку Машка. — Маша, это я. Мне пришлось задержаться. Ты не испугалась? — Испугалась, — охотно подтвердила Машка. Голос, впрочем, у нее был спокойным. Лёня облегченно вздохнул. — Я скоро приеду. Ты поела? — Нет. Ведь ты же обещал хот-дог. — А… ну да. Ты ешь, не дожидайся меня, я потом тебе все сделаю. Ладно? — Ладно. А ты скоро? — Постараюсь скоро. Ну все, пока. — Пока, — сказала Машка. Лёня отключился и вернул сотовый хозяину. — Дочка? — Он понимающе кивнул. — У меня тоже дочка. Скоро два года будет. Эх, ешкин кот! — Парень смачно и зло сплюнул. — Не довезли твоего друга. Жаль. Красивый был. — Он глянул на Лёню и развел руками: — Значит, не судьба, что говорить… Яш! Ну чего там? Есть вызовы? Санитар, высунувшись из кабины, кивнул. — Прости, не поминай лихом. — Парень выкинул окурок и полез в машину. Лёня, увязая в сугробах, и, спотыкаясь, с трудом выбрался к трассе и тут вспомнил, что в кармане лежит лишь 200 рублей. Все же он рискнул поднять руку — тащиться на метро через весь город не было сил. Всё таки ему повезло: молодой человек как раз ехал в их район и согласился подвезти Леню. Топтунов слегка расслабился, откинувшись на сиденье, и прикрыл глаза. Сразу перед ним встало лицо Вити, страшное, окровавленное с одной стороны и неестественно белое с другой, с темными, полными страдания глазами. Боже мой, и ему Лёня доверял Машку, считая его самым спокойным, уравновешенным и надежным человеком в отделении! Если бы только Леня мог знать, что первое впечатление о Викторе тогда, на балконе, окажется самым правильным, самым точным. Бедный Паша! Вот, значит, что он хотела рассказать Лёне: что назначение в карте поддельное и подделал его Витя! Он вовсе не собирался признаваться в своей преступной связи с Ситниковым, потому что этой связи не было. Несчастный Паша просто, себе на беду, зашёл в ординаторскую и увидел там то, чего ему видеть не полагалось: склонившегося над картами Брюханова. Вот отчего Павел бегал от Лёни после той жуткой ночи, вот почему выглядел испуганным и подавленным — не мог решить, как поступить, не смел поверить своей чудовищной догадке. А Лёня считал его предателем, обвинял во всем случившемся! Сейчас, вспоминая в деталях прошедшие месяцы работы в отделении, сопоставляя одни с другими разные факты, Лёня не переставал удивляться себе. Как он мог оказаться таким слепым и доверчивым, не видеть, не замечать того, что творится вокруг него? Как умудрился безоговорочно поверить Ситникову дважды: в первый раз, когда он обвинил его в ошибочном назначении, и второй — когда тот сообщил, что Саша якобы собирается писать на Топтунова жалобу? Ведь все было так ясно, так недвусмысленно — шеф не особенно и старался, просто поймал Лёню на удочку, как глупую рыбешку. В ушах у Лёни отчетливо звучали слова Вити, сказанные едва слышным, прерывающимся голосом: «Он… везде успел. Ему наклепал на тебя, тебе… на него». Да, шеф успел везде. Он не учел одного: того, что его подведет надежный, проверенный тыл. Много лет живя лишь собой, своими страстями и желаниями, Ситников не заметил, как рядом страдает и мучается человек, для которого он стал центром вселенной, смыслом жизни. Ушел этот смысл — а с ними все то, что делало Витю разумным и осмотрительным. Привыкший убивать в угоду любимому, он продолжил убивать, теперь уже вопреки ему, бессмысленно, повинуясь лишь одному себе понятным, спонтанным решениям. Строгая, годами наработанная логика Ситникова пошла насмарку. Запущенный им самим смертоносный механизм обернулся против своего хозяина и поглотил его, как взбунтовавшийся робот уничтожает своего создателя. Но ему, Лёне, от этого не легче… Лёня вдруг с удивлением обнаружил, что ему невыносимо. В самом деле, он должен бы радоваться, торжествовать победу. Оба человека, ловко опутавшие его сетями лжи, сломавшие его любовь, заставившие так страдать, мертвы. Судьба воздала им за их злодеяния. Но почему-то Лёне нисколько не радостно от этого, наоборот, на душе черно, так черно и тоскливо, как, пожалуй, не было ни разу за все это время. Конечно, Лёня никогда не простит Вите Пашину смерть, как не простит то, что по его вине едва не погиб Саша. Но ведь Витя творил все свои злодеяния не ради корысти, как Ситников, а лишь повинуясь любви, пусть непомерной, уродливой, слепой, но любви. *** Машка стояла в коридоре, возле самой двери так, что Лёня, войдя, едва не сбил её с ног. — Бедная моя, — он ласково потрепал дочку по голове, крепко прижал к себе. Подумать только, как он рисковал ребенком, оставляя его на всю ночь в компании полубезумного Виктора и какое счастье, что все обошлось! — Ты испугалась что я пропал? — Просто кушать хочется, — рассудительно произнесла Машка. — Как — кушать? Ты разве не поела? — Лёня кинулся в комнату: еда под подушкой стояла нетронутая и холодная. — Без тебя не хотелось. — Машка вошла следом, с любопытством глядя на папу. — Ну хорошо, — Лёня попытался улыбнуться, — сейчас я снова все разогрею, вот только хот-дог… прости, я так и не успел купить хлеба. — Ничего, — Машка махнула рукой, — обойдемся. Лёня с удивлением услышал в ее голосе какие-то новые, непривычные интонации. Тон у Машки был уверенным и спокойным. Взрослым. Когда она успела из глупой, беспомощной малышки превратиться в сдержанного, вполне сознательного человечка? Лёня разогрел еду, разложил по тарелкам. Проголодавшаяся Машка мигом смела и картошку, и сосиски, только за ушами трещало. — Пап, — проговорила она с набитым ртом, подбирая с тарелки последние кусочки, — а Людмила Андреевна обещала меня в угол поставить. — За что это? — возмутился Лёня. — Он же тебя так расхваливал. — Если я не перестану драться с Вовкой Звончуком год. А я не перестану! — Не бойся, — тихо сказал Лёня, — она тебя не накажет. — Очень даже накажет, — запальчиво возразила Машка. — Она не накажет, — повторил Лёня и прибавил твердо: — Потому что ты больше не будешь ходить в сад. Слова вырвались у него сами собой, прежде чем он осознал, что говорит. И сразу стало легко, будто нашелся единственный выход из запутанного, темного лабиринта. Конечно, так и нужно сделать, только так, и никак иначе! — Как это — не пойду в сад? — Машка смотрел на Лёню изумленно и недоверчиво. — Так. Мы уезжаем в другой город. Здесь больше не будем жить. — А твоя работа? — Я уйду с нее. — А больные? — Их будет лечить другой доктор. — А… — Машка хотела еще что-то спросить, но передумала, только молча, с подозрением глядела на папу. Лёне показалось, что она не очень-то и рада тому, что ее избавили от необходимости посещать садик. Больше вопросов Машка не задавала, отвернулась от Лёни, сосредоточившись на каких-то своих мыслях. «Поздно, — с горечью подумал Лёня, представив, как прыгала бы от счастья дочка еще какой-то месяц назад. — Но все равно. Лучше поздно, чем никогда». Он составила посуду стопкой, отнес в мойку, сполоснул и убрал в шкафчик. Затем набрал номер своего двоюродного брата, в Питере. Тот давно звал его к себе. У него, Лёни, нет другого выхода. Витя, будучи у него в гостях, хоть и преследовал свою цель — убрать Лёню из больницы, невольно говорил правду: надо бежать от Саши. Бежать, спасаться, чтобы и его любовь к нему не стала разрушительной, уничтожающей! Все равно ничего уже не склеить, не доказать, да и нет у него сил ничего доказывать. Из комнаты высунулось серьезное Машкино личико. — Ты с кем говорил? — Со своим двоюродным братом, твоим дядей. Мы поедем к нему далеко-далеко, в большой город, который находится на берегу Финского залива. Там тебе понравится. — Я не хочу далеко-далеко, — сказала Машка и опустила голову, — и Людмила Андреевна будет ругаться. — Да ее просто не будет больше, твоей Людмилы Андреевны! — рассердился Леня. — Тебе не угодишь! Мы уезжаем, и точка. Это не обсуждается! Поняла? — Поняла. — Машка отчего-то вздохнула и скрылась за дверью. Леня ушел к себе в комнату и лег, не расстилая дивана. Завтра выходной, он поедет в кассу Аэрофлота и купит билеты. Он готов улететь хоть послезавтра, с минимумом вещей, забыть старую жизнь, точно страницу перевернуть, и начать новую. Надо будет только взять побольше теплых Машкиных шмоток и попросить Игоря, чтобы нашёл приличных жильцов, которым можно будет сдать их квартиру… А в десять утра ему позвонил Витька Проскуряков. Он уже вернулся из роддома, вместе со своим новорожденным сыном — Я уже дома. Все знаю, только что с Игорем говорил. Это ужас какой-то! Я прямо опомниться не могу. — Голос у него был взволнованный. Лёня хотел рассказать ему о своем решении уехать, но передумал: незачем Витьке вникать еще и в его проблемы. — Правда кошмар, — подтвердил он только для того, чтобы что-то сказать в ответ. — Достанется вам теперь, — сочувственно произнес Витя. — Пока еще кого-то возьмут в отделение, а до тех пор придется вам крутиться. Не осталось почти никого. Лёня лишь тяжело вздохнул. Про себя он решил, что как только обоснуется на новом месте, напишет Проскурякову письмо, в котором постарается хоть как-то объяснить свое внезапное бегство. Хотя, что он может объяснить? Лёня еще вчера в машине, по пути из Склифа, понял, что никому не скажет правды о Ситникове и Брюханове. Зачем людям, работающим в отделении, знать о многолетних убийствах стариков? На их долю и так хватает тяжелой, низкооплачиваемой работы, стрессов, перегрузок, смертей. И неужели легче будет Пашкиным родителям, узнай они, что их сын не сам упал с балкона, а его столкнули оттуда? Нисколько не легче, а может, и тяжелее. Да и выставлять на всеобщее обозрение свои отношения с Сашей, невольно явившиеся причиной сразу нескольких трагедий, Лёне вовсе не хотелось. Пусть все остается как есть, пусть персонал отделения будет уверен в том, что Витя оказался в автомобиле заведующего случайно и что оба погибли в результате несчастного случая. Витька истолковал Лёнино молчание как следствие подавленного состояния. — Наверное, просто год такой, — утешительно проговорил он, — столько смертей вокруг, просто с ума сходишь. Ну ничего, осталось пять дней потерпеть, и все кончится. — Что кончится? — удивленно переспросил Лёня. — Год Змеи. В следующую пятницу Новый год, забыл? Леня машинально взглянул на висевший у телефона отрывной календарь. Ну да, конечно, сегодня уже двадцать шестое декабря. Раньше, когда Машка была совсем маленькая, в это время у них дома давно стояла елка, живая, в человеческий рост, с терпким смоляным запахом. Потом, года два назад, Илья купил симпатичную синтетическую елочку. Лёне она нравилась куда меньше, но все же они исправно наряжали ее уже в двадцатых числах декабря. И вот теперь, в первый раз, он совершенно позабыл про то, что на носу самый любимый из его праздников . — Ты прав, — сказал он Вите, — год кончится, и все несчастья пройдут. Так бывает. — Да, — Витя вздохнул. — Ладно, дорогой, рад был тебя услышать. Ты звони, не пропадай. — хорошо. Пока, — Лёня повесил трубку и стал собираться за билетами. Трансагентство находилось в соседнем микрорайоне, добираться туда пришлось на автобусе. Едва Лёня заглянул внутрь помещения, как сразу убедился, стоять ему здесь пару часов стабильно: весь зал от окошек до самых дверей заполняла толпа. Лёня пристроился в хвост и стал терпеливо ждать. Через три часа подошла его очередь. — здравствуйте! — вежливо поздоровался Лёня. — Будьте добры на завтра два билета до Санкт-Петербурга.  — Вам два взрослых? — уточнила пожилая кассирша. — Один. И один детский. Женщина быстро пробежала пальцами по клавиатуре, придирчиво вгляделась в монитор. Затем покачала головой: — На завтра нет. Только на послезавтра. Аэрофлот, Ту-154, рейс сто четвертый. Полетите? — Полечу. — Отправление из Домодедово в восемнадцать ноль-ноль. Оформлять? — Оформляйте. Кассирша снова защелкала клавишами. Лёня завороженно смотрел на её точные, годами отработанные движения рук, на то, как ловко она манипулирует с билетными бланками. Теперь пути к отступлению нет. Теперь все его планы почти претворились в действия. Послезавтра вечером его уже не будет в Москве, и никогда больше он не увидит Сашу. Никогда! Женщина назвала сумму и протянула Лёне два голубоватых, прямоугольных листка. — Спасибо. — Лёня расплатился и спрятал билеты в рюкзак. По дороге домой, Лёня начал испытывать некоторое подобие вины за то, что оставляет своих пациентов, оставляет внезапно, нисколько не побеспокоившись о том, как они воспримут его уход. Особенно угнетала егь мысль о Дятлове. Бедный старик! Что толку в его хорошем самочувствии? Сразу после Новогодних праздников он пойдет на выписку, но ведь никто не избавит его от опекунов-убийц. Вряд ли они успокоятся, скорей всего, так и будут продолжать свои попытки уничтожить деда. Но чем Лёня может помочь? Сто раз думано об этом, и столько же раз он приходил к выводу, что сделать ничего нельзя. Нет никаких доказательств! Их и раньше-то не было, а теперь, когда люди, причастные к заговору против Степановича мертвы, все концы этого дела и вовсе ушли в воду. Стало быть, нечего и дергаться, останется старик со своими родственниками, и уповать можно только чудо, которое уже один раз спасло ему жизнь. Так, раздираемый на части противоречивыми нолями, Лёня добрался до дома и продемонстрировал Машке авиабилеты. Та хмуро глянула на них и, ничего не сказав, скрылась в своей комнате. Она явно бойкотировала Лёнино решение об отъезде, и тем не менее он уже всё решил. Топтунов решительно вывалил из шкафа Машкинкюу одежду и принялся паковать сумки, сверяясь с составленным ночью списком. Дочка мрачно взирала на его действия, бесцельно сидя на кровати и болтая ногами, а затем, стала отколупывать кнопки со своего портрета, сделанного Сашей. — С собой возьмем, — объяснила она, глядя в напряженное Лёнино лицо, — там повесим. Совсем поздно вечером Лёня снова позвонил в Пите и сообщил двоюродному брату, что летит послезавтра, и назвал номер рейса. А после этого звонка бесцельно упал лицом на кровать, уткнувшись в подушку и дал волю слезам. Он думал о Саше. О том, что все закончилось так и не начавшись. О не сбыточных мечтах, о том что случилось. И самое главное о том, что он больше никогда его не увидит. — всё кончено — сквозь слезы прошептал Леня.