Девочка-неудача

      Она оторвала голову от своего свернутого кольцами хвоста, когда послышался звук открывающейся двери, а следом торопливые, приближающиеся шаги. В тишине подвала даже слабое дыхание человеческое было отчётливо слышно.       — Прости-прости, — нервно выдохнул мальчик. — Я опоздал.       Левиафан зашипела.       Желудок скручивало от голода; клыки болезненно чесались, требуя вцепиться клыками в нежную, человеческую плоть.       Юта перевёл дыхание и подошёл ближе, аккуратно укладывая едва живого человека на пол перед проклятым духом.       Левиафан пристальным взглядом уставилась на тело человека.       Едаедаеда.       Она вытянулась — прекрасная в своей ужасности.       Юта с обожанием осматривал изгибы её тела — длинный, змеиный хвост, огромные крылья за спиной, острые клыки, тонкий, раздвоенный на конце язык. На открытую, женскую грудь он принципиально не смотрел, уводя взгляд в сторону каждый раз, когда достигал обнаженной «человеческой» части.       Прекрасна.       Его совсем не пугал момент, когда проклятый дух разрывал своими мощными челюстями человеческую плоть и с характерным звуком ломал кости, выворачивая суставы под невероятным углом.       Хруст-хруст-хруст.       Юта присел на корточки, прикладывая к горящим щекам холодные ладони.       Сердце его билось в ускоренном ритме.       — Не пялься, — зашипели на него.       — Не могу, — покачал головой Юта. — Прекраснее я ничего не видел.       — … чудик.       — Просто влюбленный, — блаженно улыбнулся парень.       Будь у Левиафана возможность — она бы уже давно впилась клыками в его шею, разорвала бы острыми когтями его грудь, выворачивая его рёбра. Будь у неё возможность — Юта был бы давно мёртв.       Печати удерживают её здесь, в подвале.       С ним.       Уж Юта не отпустит её.

***

      Когда-то она была обычным человеком.       Самой обычной девушкой, каких полон мир. Со своими собственными стремлениями — поступить в университет, найти мужа, завести детей. Всё как у всех.       В той жизни она была счастлива.       Её жизнь была абсолютно проста, понятна и легка.       В свободное время всегда можно было посидеть в телефоне, полистать ленту в социальных сетях или включить как-нибудь гачу, просто чтобы убить время вместе со своими последними извилинами. Не было ничего их ряда вон выходящего.       Тогда в её жизни были любящие родители, ожидавшие от неё успехов на поприще учёбы.       Тогда ещё она была человеком.       Маленький, уютный мирок, ограниченный выращенными в ней желаниями стабильной и понятной жизни. Было хорошо жить в бесконечно повторяющемся цикле, чётко зная, каким будет следующий день.       Но всё это было настолько давно, что в воспоминаниях осталось лишь парочку особенно ярких моментов вместе с отныне угнетающим осознанием — раньше она была человеком.       Маленьким, слабым отродьем.       В начале было тяжело.       Из спокойной жизни её вырвали в абсолютный хаос, прямиком в древнюю Японию, в чужое тело. Из маленького, человеческого тела в тело огромной змеи, бороздящей глубины морей и океанов.       Страх.       Глубины морские и океанские всегда наводили на неё суеверный ужас. Человечество изучило мировой океан всего лишь на два процента; то, что таилось под огромной толщей воды не приснится и в самом страшном кошмаре.       На своём опыте пришлось убедиться, насколько пугающая глубина, куда не попадает свет.       Опутывать казалось безграничное дно своим огромным, змеиным телом. Всплывать, когда голод берёт верх. Целиком и полностью отдаваться собственным инстинктам, которые призывали отстаивать свою территорию, рассекать моря, топить корабли…       И это было выше слабого, человеческого разума, находящегося в отчаянии.       В месте, куда не попадают солнечные лучи.       Отдаться собственной природе оказалось на диво легко. Это был единственный путь к выживанию, когда рассудок пошатнулся.       Подчиняться собственным инстинктам оказалось проще, чем цепляться за человеческое прошлое.       Люди поклонялись ей в надежде, что торговые корабли останутся нетронутыми мощными челюстями Левиафана.       То были прекрасные времена, когда подобных ей превозносили как богов, принося дары в надежде на их милость. Тогда ещё в мире царствовал Король, превзошедший как свою человеческую меру, так и меру проклятья.       Ах, со временем прошлое в будущем совсем забылось.       Что ей до жалкого, человеческого существования, когда каждую клеточку тела переполняет необъятная мощь ненависти и страха перед глубинами? Что ей до жалкого прошлого, когда её настоящее — это безнаказанность в абсолюте?       … так ей когда-то казалось.       Но и это оказалось в прошлом.       Король пал.       Люди перестали поклоняться таким, как они, теперь относясь к ним лишь как к враждебным чудовищам. И сколь сильны бы не были проклятья, но раз уж сам Король пал…       Шанса удержаться у них не было.       Великий Левиафан оказался запечатан на долгие века.       Левиафану снятся сны.       В этих снах был дом. Два дома. Первый — тёмные, просторные глубины, океанское дно, куда не попадает даже маленький лучик света. Второй — далёкий, похожий на сумеречную иллюзию образ квартиры.       Это было так давно, что уже и не вспомнить.       Вечность прошла.       Быть распечатанной оказалось больно.       В реальности великого Левиафана ждала лишь новая темница, где не было ни намёка на привычную, подводную бездну. Нет, в этом месте не было ни капли родной воды. Это место было призвано её удержать.       Тот, кто её распечатал, вызвал настолько смешанные эмоции, что перенести их было невозможно.       Партнёр-партнёр-партнёр.       Её драгоценная пара.       Но инстинкты призывали разорвать его хрупкое тело, пожрать плоть, вкусить поющую в венах кровь. Никакая связь родственных душ не могла удержать эти инстинкты проклятого духа под контролем.       Её пара даже не мужчина. Мальчик.       Мальчик на её обращение краснеет до корней волос и заикается:       — Я уже взрослый! Мне шестнадцать!       — Совсем ребёнок, — шипит в ответ.       Но он вовсе не предел мечтаний.       Со временем желание разорвать мальчишку становится обоснованным не только инстинктами проклятого духа, но и разумными доводами. Ведь под маской милого ребёнка кроется что-то настолько тёмное, что отвращает даже великого морского змея.       Проклятья вроде неё хотя бы не скрывали свою уродливую суть, призывающую к вечным разрушениям.       На просьбу отпустить драгоценная пара отвечает решительным отказом, вбивая в её крылья тяжёлые, изрисованные печатями гвозди. Кости хрустят, перья опадают, на полу собираются омерзительные лужи крови.       Это больно, да.       Но не настолько, чтобы кричать.       И это не так противно, как вина, искажающая черты его лица.       Как будто он действительно испытывает вину.       Да ни капли.       — Мне жаль… — он нервно трет свои запястья, не осмеливаясь смотреть на неё.       — Тебе не жаль, — шипит Левиафан.       Юта сутулится.       Их отношения не сложились сразу.       Он отказывался подарить ей свободу даже в обмен на пакт, условием которого будет невреждение роду человеческому. Быстро приходит понимание, что держит он её тут совершенно не для безопасности людей.       На прямые вопросы мальчик никогда не отвечал, ограничиваясь неловким бормотанием под нос:       — Я не могу… Ты не уйдёшь…       Обычно мальчик приходил в подвал с едой — едва живыми людьми, которыми Левиафан могла полакомиться. Но, что казалось странным даже проклятому духу, мальчик всегда приносил людей с выколотыми глазами.       — Почему?       Она приподняла ослабевшими пальцами мягкие веки, обнажая пустоту в глазницах другого мужчины. Еды, если быть точнее.       Юта поджал губы.       От него полыхнуло чем-то тёмным, незнакомым.       И даже если определить эту эмоцию она была не в силах, — лишь смутные догадки приходили из глубин безсознательного, где хранилось знание о её человеческой жизни, — всё равно могла наесться ей вдоволь.       Тонкий язык мелькнул меж её губ, привлекая тёмный, пристальный взгляд родственной души.       Почти смущающе.       От него веет вожделением.       Это ненормально.       Где-то ещё засевшие человеческие образы дают понять, что с драгоценной родственной душой что-то абсолютно не так. Люди… Не должны так себя вести. Не должны желать проклятых духов.       Не должны запирать своего партнёра.       Он порочен с головы до пят.       Пусть даже отныне облик ослабленного Левиафана отдалённо напоминает человеческий, она всё ещё должна отвращать других людей. Ведь из человеческого лишь верхняя часть, да и та искажена — неестественно серая кожа, слишком длинные руки, изломанные крылья…       Но этот мальчик жаждет её тела.       Но этот мальчик смотрит на неё, как на самое прекрасное существо в мире.       И почему-то внутри росла уверенность, что будь она в своей прежней форме гигантской змеи, где нет ни капли человеческого облика, он всё равно бы смотрел на неё этим алчно-восхищёным взглядом, от которого хотелось забиться в дальний угол.       Мальчик определённо был не в себе.       Даже с наслаждением смотрел за тем, как она поедает его сородичей. Сам приносил их к ней! В эту темницу!       Лишь иногда позволял всему самому тёмному выплеснуться наружу, большую часть времени сохраняя эту раздражающую маску бесконечно виноватого ребёнка, каким он не был от слова совсем.       Иногда, пребывая в благодушном состоянии после приёма пищи, она могла расщедриться на сказки из своего прошлого, до момента запечатывания. Никогда не упоминая то знание, что когда-то была обычным человеком, пересёкшим пространство и время.       И когда речь заходила о короле, — полнилась искренним восхищением и уважением, — взгляд Юты полнился внутренними демонами. Смотрел он на неё пугающе спокойно, когда сжимал её талию своими руками, вырывая из горла болезненное шипение.       — Моё… Моё… Моё… — и утыкался носом в её шею, срываясь на тихое бормотание.       Ослабленное проклятье могло лишь слабо сжать его плечи неприятно тонкими, длинными пальцами и шипеть.       Юта пробегался большими ладонями по границе, иногда лаская и её чешую.       Все его движения кричали о том, что он желает поглотить её всю целиком, без остатка.       Ему было известно, как сильна тоска Левиафана по подводному миру. Он лишь сменил одну клетку, где она могла видеть прекрасные сны, на другую, где погрузиться в эти мечты не получится. Есть только стены её темницы. Есть только её родственная душа.       — Ты никогда отсюда не уйдешь…       Он проводит влажным языком по её губам. На его щеках застыл ярко-красный румянец, пока зрачки лихорадочно дрожали в омуте радужек, с головой выдавая его. Столько обожания в этом человеческом лице…       И спасения нет.

***

      — Прости, ты что-то сказал? — Юта моргнул, отвлекаясь от своих сладких грёз. — Как думаешь, она меня поцелует, если я принесу ей тебя?       При мысли об этом сердце парня застучало быстрее, вынуждая его сладко мурлыкнуть.       Мужчина закричал.       — Что-что? Не слышу!       Он достал скальпель, приближаясь к загнанному, связанному мастеру проклятий.       — Ах, прости, я заткнул тебе рот кляпом… — он улыбнулся, приближая острое лезвие к глазу несчастной жертвы.       Мужчина под его руками начал дёргаться, как никогда остро ощущая приближение смерти.       Юта цокнул языком.       — Не дёргайся, ладно? Я не могу позволить другим смотреть на неё.