Девочка-неудача

      — Эй, уродина!       Громкий голос болезненно врезается в барабанные перепонки, вынуждая едва заметно вздрогнуть, впиваясь в ладони ногтями. Настолько, что по пальцам побежали влажные, горячие дорожки крови.       Втянуть воздух носом, зажмуриться, растянуть губы в счастливой улыбке, повернуться к нему всем телом и уважительно поклониться.       Всё, как и полагается хорошей жене.       — Наоя-сама, — спина отзывается болью. — Вы что-то хотели?       Сердце уже давно не меняет своего темпа, оставаясь в полнейшем спокойствии. Нет смысла волноваться, метаться подобно птичке в клетке или питать ложных надежд. Ничего не изменится.       Ничего и не нужно менять.       У неё всё есть.       — Иди сюда, — он ухмыляется, позволяя ей выпрямиться.       Кику излишне шумно выдыхает, наконец выпрямив спину. Позвонки неприятно хрустят.       Она подходит послушно, складывает руки перед собой, смотря на дорогого мужа из под ресниц.       Ничто не способно потревожить ледяное море спокойствия внутри, будто бы в какой-то момент её сердце остановилось навсегда. Полный штиль, ни капли лишних, абсолютно ненужных эмоций. Всё это лишнее.       Ухмылка с его лица пропадает.       — Наоя-сама, что-то не так? — она придаёт своему лицу побольше сочувствия, кривя мышцы, жалостливо сводя брови.       Смотрит почти обеспокоенно, неловко сминая рукава своего кимоно. Безумно дорогие, шикарные одежды, с приятной на ощупь тканью.       Ах, это почти мило.       Почти.       — Заткнись, тупица, — вяло отвечает наследник Зенинов.       Кику послушно замолкает.       Наоя с отвращением косится на её услужливое выражение лица, вздыхая:       — Какая же ты страшная…

***

      Однажды, далеко не в этой жизни, она была по-настоящему счастливым человеком, но воспоминания об этих днях начинали блекнуть в заточении, выцветая подобная старым фотографиям.       Всё это казалось далёким, чуждым, не принадлежащим ей.       Её реальность — это поместье клана Зенин, строгая учительница, вечные шепотки за спиной и болезненно врезающиеся в голень розги. С оглушающим, отвратительным свистом. Этот звук — худшее, что существует в мире.       Её реальность — набор правил, этикета, уроков хорошей жены.       О, когда-то Кику кричала, билась об стены, вписалась острыми зубами в чужие руки, напоминая больше бешеную псину нежели человеческую девочку.       Но это было когда-то.       Когда-то она была счастливым человеком, который мог свободно распоряжаться своей жизнью.       Родители привили ей чувство собственного достоинства, уважение к своим сильным сторонам и к своим недостаткам, помогли влиться в общество, с любовью реагируя на каждый счастливый момент своей дочери.       Всё это было когда-то.       Это сводящее с ума время…       Сейчас она всего лишь будущая жена, которая должна отдать всю себя своему будущему мужу.       Выбора ей никто не предоставил.       Где-то там было яркое солнце, соленый ветер бил в лицо, а рядом раздавался весёлый смех. Чужие руки нежно сжимали её плечи, ласково поглаживая кожу, позволяя ощутить себя живой, счастливой, настоящей.       Но не здесь.       Где-то там когда-то там было и счастье, и разочарование, боль от предательства и сладкая истома от чужой верности. И любовь, и ненависть, и горечь, и радость. Всё-всё-всё было.       А здесь…       Здесь был только Наоя.       Он был ярким.       Первая их встреча означала для Кику вечное заточение, породив сначала бурю ненависти и негодования, желания вцепиться ему в горло, расцарапать ногтями хорошенькое лицо мальчишки…       Всё это было лишь мечтами.       Когда она открыла глаза в этом мире, сначала всё было хорошо, спокойно: школа, друзья, семья. Кику просто ходила в школу второй раз, со светлой тоской предаваясь собственным воспоминаниям.       А потом появился этот ублюдок — яркий, раздражающе ослепляющий.       Ткнул пальцами в неё, высокомерно заявив:       — Это моё.       Прям посреди школы.       Конечно, это вызвало волну сплетен, которая волновала её лишь первое время, прежде чем её схватили и навсегда увели Кику в огромное, холодное поместье клана Зенин. Туда, где не осталось ничего, кроме строгих правил, душащих стен и этого омерзительно яркого лица.       Кику ненавидела в нём всё. Начиная от крашеных волос и заканчивая пальцами на ногах.       Её ненависть он чувствовал, разумеется. Связь соулмейтов — гори она синем пламенем — была похожа на раскалённый до красна прут, оставляющий на их коже неприятные ожоги. Лишь фантомные, но всё же…       Первое время она старалась бороться.       Срывала глотку, крича настолько громко, насколько ей позволяло тело, ногтями царапала дверь, искала возможные пути побега… И было неважно, куда бежать. Неважно, что она могла умереть от голода. От рук проклятых духов.       Всё это было неважно, пока её грели воспоминания прошлой жизни.       За её своеволие, за её борьбу всегда наказывали не её. Надзирательница. Служанок.       И ей, конечно, всегда доставалось потом от этой надзирательницы, которая с удвоенной силой следила за исполнением всех конченых правил. Лепила идеальную куклу, подходящую сплошь патриархальному, древнему клану шаманов.       Жену, подходящую для будущего главы клана Зенин.       Сопротивляться было бессмысленно изначально.       Клан Зенин огромен. Переполнен обученным, хорошо сложенными и натренированными мужчинами, умело использующими оружие и магию. Каждый чих в этом доме сопровождался чужими взглядами, неустанно проживающими спину.       Хотелось сгорбиться под весом этих взглядом, под весом определенной судьбы, но розги, со свистом рассекающие воздух, вынуждают её выпрямить спину. Хорошие жены не ссутулятся.       Единственным её развлечением в этом ужасном месте стали редкие прогулки под строгим надзором служанок и ещё более редкие встречи с ослепляюще ярким Наоей, от которого грудную клетку тут же опаляло жаром. Впрочем, также как и связь соулмейтов.       Как будто красной тряпкой перед быком помахали.       Наоя самодовольно ухмылялся, складывал руки на груди и позволял себе разбрасываться оскорблениями, одновременно с этим как будто интересуясь её жизнью хоть немного.       От этого зубы скрипели, стремясь стереться в пыль.       Он был отвратителен.       Прекрасен в своём уродстве.       — Что такое, тупица? — он ухмыляется, всем своим видом демонстрируя превосходство.       — Да ничего. Тебя вот увидела… — бормочет Кику.       Ухмылка на лице Наои становится шире.       Вот кому-кому, а ему нравится видеть выражение чистейшего бешенства на её лице. Он словно упивался её беспомощным гневом, от чего Кику бесилась ещё сильнее. Кажется, её дерзостью он также наслаждался.       Прекрасные времена были, если подумать.       Не такие ужасные.       Даже если иногда этому самому Наое внезапно срывало башню, когда он замечал чужие взгляды, сходящиеся на Кику. Особенно если взгляды были мужские.       Ему сразу казалось — тут что-то не так.       И боже упаси этого мужчину быть членом отряда Кукуру или слугой…       Кровавые массы Кику ещё долго снились в ночных кошмарах.       А Наоя, с полуулыбкой-полуухмылкой со всем высокомерием показывал ей это, большим ладонями удерживая лицо, не позволяя отвернуться. Болезненно давил, если она закрывала глаза.       Со временем отчаяние становилось всё сильнее, походу того, как блекли её воспоминания из прошлой жизни, переполненные чувством свободы.       Эти воспоминания начали лишь усилять её безысходность — обжигать ярким светом недоступности, бросая её гнить в жестокой реальности. Тонуть во тьме клана Зенин, постепенно разлагая её сознание…       В отчаянии Кику мечется в своей комнате, впивается ногтями в нежную кожу щёк, оставляя красные, глубокие полосы. Бьётся лбом об пол, срываясь на истеричные рыдания. В приступе этой истерики она бьётся глазом об острый угол, от чего весь мир заливается кровавой пеленой боли.       Как неудачно, что в тот момент на территории поместья не нашлось врача, владеющего обратной техникой.       Как неудачно, что повреждённый глаз восстановить не удалось.       Связь соулмейтов, казалось горела от ничем не сдерживаемого гнева, но страшнее было видеть проявление его в реальности. Золотые, змеиные глаза сверкали этой жуткой яростью, обещая ей кары небесные и земные за подобную выходку.       Его пальцы болезненно сжали её шею, перекрывая доступ к кислороду.       Наоя приблизил своё лицо к её, почти соприкасаясь носами.       — Как ты посмела?! — свистяще шипит он. — Вредить телу, которое принадлежит мне.       Кику жалобно хрипит от недостатка кислорода, видя перед собой самую настоящую змею из-за расплывающиеся линий.       Это был первый раз, когда Наоя поднял на неё руку. И последний.       Уже тогда внутри Кику всё болезненно трещало, постепенно осыпаясь маленькими, хрупкими осколками внутрь. Пока ещё в ней что-то оставалось, пусть и немного, пусть и в трещинах…       Не на долго.       Кику воспитывали, как хорошую жену — послушную, верную, знающую своё место. Очевидно, за спиной мужа.       Наоя не отказался от неё даже увидя оставшиеся от ногтей шрамы на щеках вместе с повреждённым глазом. Хоть и кривился, окончательно закрепив за ней «титул» уродки, до которой он так благородно снизошёл во всём своём великолепии.       Раньше Кику была красивой — губки бантиком, бровки домиком. Мечта.       Сейчас её вид скорее вызывал нечто среднее между жалостью и брезгливостью. Смотреть на чужое уродство людям никогда не нравилось.       Наоя процессом воспитания никогда не руководил — это всегда была обязанность женщин из клана, поэтому за ошибки, совершаемые Кику, в первую очередь расплачивалась её наставница. Реже служанки.       В это бабье царство он не лез.       Кику от него помощи не ждала.       Это он затащил её в этот ад.       Это он виноват в её страданиях.       Даже сейчас, спустя годы, спустя многочисленные истерики и множество наказаний, Кику всё ещё старалась держаться, хватаясь за остатки убегающего в далёкие дали рассудка. Все силы прикладывала для того, чтобы не забыться в этом чистейшем безумии.       Даже после свадьбы держалась…       До брачной ночи.       Наоя был абсолютно груб, неумел.       И жалости в нём было ни на грамм.       В качестве смазки он использовал свою слюну, даже не посчитав нужным подготовить её, хотя бы немного. Совсем не растянул её мышцы пальцами, резко входя. Вставил почти что полностью.       Это было невыносимо.       По щекам Кику текли горячие слёзы.       Где-то в памяти особенно ярким фрагментом вспыхнуло воспоминание из прошлой жизни, где её первый раз был апофеозом любви — высочайшей точкой привязанности. Где мужчина был нежен, заботлив.       Там сначала неприятно — чувство наполненности ей были в новинку, но после дискомфорт сменился удовольствием. Он смотрел с нежностью, переплетал их пальцы во время прелюбодеяния, был опорой и поддержкой.       Наоя смотрел с жадностью, вожделением, по змеиному щурил золотые глаза, до синяков сжимая её бёдра.       — Моя… — доносился от него какой-то больной шёпот.       Двигаться ему было тяжело.       От каждого движения Кику казалось, что её сейчас точно разорвёт — всё пылало огнём. Но даже так она крепко стискивала зубы, болезненно вздыхала, кусая щёки и губы, только чтобы не закричать от боли. Оглушающе, с надрывом.       Сказать, сколько это длилось, она не могла… Просто в один миг всё закончилось, когда её внезапно заполнило что-то очень горячее, от чего к горлу подкатила тошнота.       И вместе с этой брачной ночью последнее тёплое воспоминание сгорает в ярком огнем, оставляя ей лишь горький-горький пепел, от которого глаза слезились. Этот пепел окончательно забивает голову, устанавливая внутри полный штиль.       Океан эмоций покрывается толстой коркой льда, оставляя ей лишь вбитые в голову правила хорошей жены.       Наоя косится на неё, определенно ощущая этот воцарившейся холод, понять причину которого ему не дано.       Кику растягивает искусные губы в улыбке.       О, она определённо будет ему хорошей женой.       В конце концов это всё, что ей остаётся.

***

      Наоя скучающим взглядом окидывает женщину, опирая голову на свою ладонь. Локтем он оперся о столик.       Всем своим видом он показывается абсолютную незаинтересованность полуголым телом девицы, буквально не испытывая ничего, кроме лёгкого раздражения.       — Господин… — женщина выдыхает, падая перед ним на колени.       Наоя хмыкает.       Не его женщина.       — Вы, женщины, все такие тупые? — задаёт он риторический вопрос, переводя взгляд на сёдзи за спиной женщины.       Ответ ему не требуется.       Наоя отмахивается от этой чужой женщины даже без привычной ухмылки, переполненной превосходством.       — Я люблю вас… — жалобно пищит она.       Наоя раздражённо шипит:       — Убирайся, пока не убил.       Ни грамма сострадания.       Напоследок он бросает:       — У меня всё-таки жена есть.