Аватар: легенда о цветах акации

Расследование относительно Зуко было тщательным и отчасти беспочвенным. Катара с жадностью вцепилась в него со всей присущей ей хваткой, как это обычно бывает если она ухватится за интересное дело, и чуть ли не в петлю заворачивалась, пытаясь связать отдельные нерасследованные преступления и вверить их одному человеку. Материал был скудным, начальник и коллеги закатывали глаза и пытались говорить что-то ободряющее, чтобы в лицо Катаре не признаваться, что она занимается чепухой. То, что вскоре к Катаре незамысловатый дуэт составил Аанг, бывший однокурсник, прославившийся в основном благодаря поимке парочки особо специфичных воров драгоценностей и картин, ситуацию не улучшило. Он дважды пересекался с Зуко, как рассказывал позже, но около нескольких лет назад и совсем не признал тогда в нём склонную к причинению вреда людям личность. — Он скорее забитый какой-то, я же говорю тебе… — устало объяснял он с внушительной чашкой кофе наперевес. — Никто в баре тогда даже не заметил его присутствия, пока я не придрался по его душу. — Это когда было? — Два года назад. — в голосе начало проскальзывать заметное раздражение. Аанг уже заранее знал, каким будет следующий вопрос. Она спрашивала ровно то же самое около месяца назад и записывала показания в блокнот, затем потеряла его при переезде. А неделю назад устроила точно такой же допрос, снова зафиксировала всё в уже другом блокноте, и теперь забивала все данные в компьютер, переспрашивая на ходу. — Если что, мы пересеклись в Риме. Катара молча кивнула и вновь застучала по клавишам. Этот трекотный звук наполнил весь кабинет, проник в щель между дверным косяком и приоткрытой дверью, наполнил весь офис, подкрался до комнаты охранника в дальней части здания, взметнулся на верхние этажи. Ночь окрасила небо в чернильный цвет и не оставила на нём никакой звезды, поскупившись только на тонкий полумесяц. Часовые стрелки показывали начало первого ночи. Катара не шибко заботилась о режиме сна пока шла по горячим следам преступника, а о режиме сна остальных тем более. — Это было летом? — Да, июнь, — кивнул Аанг и отхлебнул кофе. Остывшее горькое варево без намёка на сахар обожгло горло отвращением и упало в желудок. Аанг аж сморщился. Он крутанулся в кресле, отметив, как нахмурилась Катара, услышав скрип, и кинул мимолетный взгляд на часы. Сокка — счастливчик! Уж вот кто-кто, а он точно дома. Сегодня его водительские услуги оказались Катаре к чертям не нужны, и она разрешила ему уйти и не торчать в участке до наступления рассвета. — Два года назад в Риме отравили мужика-астматика, — проговорила Катара, не отрывая взгляда от экрана. Она мотнула подбородком в сторону доски, увешанной бумагами. — Думаешь, он? — Аанг поднялся, чтобы подойти и взглянуть поближе на ворох отчётов о вскрытии, фотогалерей с мест преступлений и распечаток допросов. — Ты сказал, что он забитый, неделю назад сказал, что тихий и неприметный, — треск клавиш под пальцами Катары усиливается и вот-вот либо компьютер покинет этот грешный мир, либо она перестанет печатать. — А с тем мужиком на вечере был видный молодой человек. Точно Зуко, судя по шраму, но по поведению какие-то несостыковки. Аанг приблизился к высокой доске, испещренной текстом и бумагами. Глазами поискал нужные кадры и нашёл: вот они, фотки из Рима, датированные n-ным годом. Единственные кадры Зуко в СМИ, такие редкие и драгоценные, на которых он запечатлён во всей роскоши и великолепии, улыбающийся и под локоток с самым рядовым на первый взгляд мужчиной, в чьём кармане по очертаниям ткани угадывается ингалятор. Их разница в возрасте предельно очевидна, пусть шрам на лице Зуко и немногим усложнил установление его точного возраста. С таким ожогом далеко не убежишь и сильно не скроешься, думает Аанг. А затем вспоминает, что Зуко не существует как общенациональной угрозы, его не знают как заказного киллера или соблазнителя-отравителя, или ещё кого-то в том же духе. Он есть вот только как предполагаемый любовник неприметного бизнесмена мелкого калибра, по слухам когда-то перешедшего дорогу не тем людям, и всё. Бесспорно, Зуко также имеет место быть как рядовой сосед в маленьком городке в Мичигане. Аанг просматривает все заметки на доске в полумраке кабинета и натыкается на квадратное крупное фото с допроса якобы Зуко, произошедшего за полгода до убийства астматичного товарища: тогда на кукурузном поле нашли сильно изувеченное тело пожилого школьного учителя и начали опрашивать всех в районе. Очередь дошла до парня на окраине, с виду студента, который представился как Ли и не дал никаких существенных показаний. Мол, видел пару раз убитого в чайной, в которой работает, и ничего боле. Его достаточно быстро отпустили, и он дал дёру. Только через два месяца нашли забытую Богом машину на другом конце страны с тщательно вычищенным ножом приличной длины, подходящим под описание возможного оружия для убийства на кукурузном поле, пустой аптечкой и паспортом на имя скрывшегося без следов Ли. Аанг глазами пробежался по распечатке допроса работника чайной, про себя отметил короткие, сухие, спокойные ответы. Вернулся к вырезке с фотографией из Рима, приподнял парочку заметок чтобы взглянуть на распечатку другого допроса и отметить длинные трагические речи в связи с жестоким отравлением «любимого человека». Зуко тогда вовсю называл погибшего только как «человека», он отрёкся ото всех его имён, кличек и иных ласковых обозначений. — М-да, — только и выдал он, оглядываясь на Катару. *** Одно дело — копаться в прошлом, другое — начинать разворочивать документы в настоящем. Катара с Аангом единый раз дали информацию прессе напрямую насчёт совсем свежего убийства в соседнем городе, указывая на Зуко как на исполнителя кровавой резни, и с тех пор жизнь в просторном доме, который они с Суюки и Соккой снимали все вместе, перевернулась с ног на голову. Потому что теперь Зуко стал оставлять им знаки. Катара первой попала под раздачу, что было и неприятно, и неудивительно — она всё-таки была основной двигательной силой. У неё хранилась сотня копий каждого дела в электронном и бумажном видах. Со временем именно на её плечи выпали дела, схожие по почерку с предыдущими происшествиями — удушения и множественные раны колюще-режущим. Сокка же теперь впрягся вовсю, ибо именно он владел машиной, на которой катал Катару и Аанга в другие города, на окраину или к лесным домикам, всегда привозя их к оцепленному лентой почти стерильному месту преступления, вокруг которого россыпью сверкали красно-синими огнями полицейские машины. Дуэт по обыкновению пропадал минимум на час, а Сокка оставался в машине, постукивая пальцами по рулю в ритм тихо играющей мелодии и стараясь не обращать внимания на смс-ки от Суюки, полные негодования. Её вполне обоснованно не устраивало постоянное отсутствие Сокки дома. Его трясло от сложившихся обстоятельств. Беспокойство за Катару и нежелание пересекаться с Сюуки разрывало. Так теперь ещё и Зуко за их столом стал самой одновременно желанной и нежеланной темой для разговора. Первые символы были совсем незаметными. Когда мужчину средних лет в загородном доме находят задушенным синей простынёй, повязанной после смерти в бант на шее, а под подозрения попадают и жёны, бывшая и нынешняя, и толпа друзей, и трое совершеннолетних детей, яро претендующих на наследство не обращающегося с ними нежно отцом, никто и не замечает маленькой детали. Сокка, чудом оказавшийся на месте преступления наперевес с двумя главными «гениями», даже подходит и бесцеремонно щупает своеобразный кривой бант. Льняной. После экспертизы он получает название фирмы с ярлычка, а затем по возвращении домой лезет в шкаф в прихожей, пока Катара и Аанг впопыхах рассказывают Суюки на кухне о том, как прошел их день. Сокка долго копошится, один раз чуть даже не падает со стула, коротко выругивается, но наконец-то выуживает с верней полки комплект постельного белья, купленный Катарой на прошлых выходных в свою спальню. Льняной. Синий. Той же марки. — Ты чего там шуршишь? — недовольно начинает Катара, выходя к Сокке в узкий коридор. Вид Сокки с комплектом в руках ставит её, и без того раздраженную суетливым днём на работе, в ступор. Это как увидеть музыканта с лопатой вместо скрипки. Сокка от силы меняет постельное раз в полугодие и готов спать на любой горизонтальной поверхности, лишь бы не вдевать одеяла в пододеяльники, а подушки — в наволочки. За те секунды, за которые Сокке просто приходит мысль открыть рот и вообще-то описать, что происходит, он про себя отмечает, что единственное место, где в общем продаётся именно это постельное, находится в их городе. Пока что маленький, местный и скромный бренд, только что выбравшийся на крупный рынок. Топит за экологию. Собирается производить натуральную косметику. Только вчера открыл вторую точку за солидных семьдесят километров от них. Это всё Сокка узнал из интернета буквально вчерашним вечером. Бант на шее жертвы завязали также недалеко от их города сразу после прошлых выходных. Сокка хочет облечь все свои хаотичные мысли, вдруг так разбередившие сердце, в слова и выпалить их Катаре, но одного взгляда на неё хватает, чтобы он бросил лишь непонятное: — Да так. Просто проверить хотел. Она повторяет за коллегами, закатывает глаза и бурчит, что лучше бы он шёл ужинать. Сокка послушно кивает ей вслед, а сам продолжает думать. Он мнёт упаковку в руках. Может ли такое получиться, что душитель был с ними тогда, в прошлые выходные? Увидел, что они взяли и повторил, заранее приготовившись к своей расправе? *** Подобные инциденты с тканью упрямо продолжаются около недели. Два убийства подряд в одних и тех же обстоятельствах: одиноко стоящий дом, множество родственников и друзей видят погибшего до смерти, его находят в запертой снаружи комнате, все свидетели заявляют, что ничего не слышали и не видели на празднике чужого человека. Отпечатков пальцев нет, улики будто оставляет человек-невидимка. На третьем таком преступлении никто даже и не думает обследовать что-то кроме спальни, где нашли тело, и нижнего этажа. Сокка снова самовольно бродит по дому и уходит в ту часть, до которой еще не добрались Аанг с Катарой, в сторону спален и ванных комнат на втором этаже. Он наугад распахивает первую попавшуюся ему дверь совсем рядом с лестницей, щёлкает выключателем, и его рот искривляется в слабом, кривом подобии улыбки. Такому не улыбаются. Сокка делает торопливый шаг вперёд, входит из скучного ободранного коридора в вычищенную до блеска ванную комнату, всю в сине-голубых квадратиках из-за подобной плитки на стенах, полу и потолке. Ничего такого, просто размашистый почерк на широком зеркале с подсветкой по бокам исписан датами, временем и местом последних трёх убийств. Всё точно и правильно — Катара так выела Сокке мозги с этой серией преступлений, что он уже может поименно назвать родню каждого умершего. Сокка подходит чуть ближе, склоняется к зеркальной глади. Его худое голубоглазое отражение испещрено красными неаккуратными буквами. Футляр с помадой, которой их и написали, принадлежащий скорее всего новоиспеченной вдове, стоит тут же, закрытый и грязный, испачканный своим же кроваво-красным благородным содержимым. Пытливый взгляд выхватывает не только даты и места, но и имена, а затем — кривую фигурную скобку и название марки льняных синих простыней. — У него закончилось терпение, — со странным удовлетворением заключает Сокка уже после того, как зовёт остальных, и настаёт черед Катары увидеть незамысловатое послание. Катара, скрестив руки на груди, проходится взад-вперёд, изредка кидая взгляд на буквы. Выражение лица у неё, конечно, так себе. — Теперь понятно, зачем ты лез наверх, — хмуро кидает она, когда останавливается около душевой кабинки. — Куда лез? — Аанг оказывается самую малость не в теме. *** После простыней следует долгое затишье. Сокка весь этот период жутко горд собой, заметка с простынями кажется ему невероятной, гениальной и в то же время довольно простой. Он даже делает свою первую маленькую заметку на стикере для записей по этому поводу в тот вечер, когда Суюки уходит на встречу с подругами, а Катара и Аанг чинно удаляются в архив, дабы снова переворошить улики перед интервью о Зуко следующим утром. Так как простыни покупала Катара, все подумали, что убитые такими же — это именно ей в знак. Потому что они синие. Катара носит этот цвет, она выкрасила в него вручную стены в комнате, на дни рождения ей сплошь приносят незабудки и фиалки в цвет, сине-зелёным блестит у неё кулон-талисман, который подарил Аанг несколько дней назад, это — цвет её глаз и цвет, преследующий её всю сознательную жизнь. Поэтому Сокка несильно удивляется, когда на пороге появляется синий букет. Это происходит в тот же вечер, когда он со всей возможной скрытностью, пусть за ним никто и не следит, быстро пишет про простыни на стикере и прячет его в одну из своих книг. Трель дверного звонка разрезает устоявшуюся в прихожей и на обоих этажах зыбкую тишину. Обнаружив подарок, Сокка с минуту просто тупо смотрит на него, только затем настороженно оглядывается по сторонам. Окна соседей отвечают ему выключенным светом и задернутыми шторами, дорога пустует. Незабудки, ласково перевязанные белой лентой, невесомые и хрупкие на вид, заметно контрастируют с грубыми ладонями Сокки. Он понимает, что заносить их в дом — не самый лучший вариант. А ещё именно здесь, на влажном от прошедшего дождя крыльце, кутаясь в халат от прохлады и ёжась от взгляда вдаль, где все соседские дома тонут в завесе тумана, он впервые ощущает то самое чувство, которое так старательно топил в себе все эти долгие годы. Зависть — а если быть правильнее и переносить это чувство на человека, то ревность. И еще самую малость отвращение, ибо кем бы ни был странный даритель, он знает их адрес. Букетик оказывается опущен лепестками вниз в ближайшую же мусорку. Сокка тут же припускает домой, как только поворачивается к баку спиной. Аккуратно выстриженный газон влажно чмокает под его ногами. Сокка залетает в прихожую, захлопывает дверь и, прежде чем липкое чувство заполнит весь его разум отвратительным перерыванием детских воспоминаний об общем с сестрой детстве, он решает занять себя действием. Дело за малым: откопировать весь материал о Зуко, который у Катары только есть. *** Сокке всё-таки приходится рассказать Катаре о прошлом букете, так как через неделю на пороге появляется ещё один, точно такой же, и она возвращается из архива пораньше и сама замечает «подарок». Лицо Суюки искривляется в непонятном выражении, которое Сокка не может прочитать, когда Аанг замечает, что уже второй раз подобное происходит только во время отсутствия троицы в доме. Сокка сидит и слушает, а сам как на иголках: он уже занёс записи о незабудках в отдельную записную книжку, отметил, что на языке цветов незабудки — это про истинную любовь, и это будоражит ему орган, называемый сердцем. Какая-то крошечная часть самого Сокки непременно ждёт странной разгадки: ему всё кажется, что крошечные полупрозрачные букеты — это для него. Катара единожды подработала в старшей школе в цветочном и с тех пор ненавидит цветы. Всяко, букеты продолжают приходить с завидной регулярностью даже тогда, когда в преступлениях после затишья происходит резкий сдвиг. На этот раз Сокка слишком уж резво соглашается составить Катаре и Аангу компанию. Пока они останавливаются, чтобы уточнить известные только им детали у скорбящих родственников, недавно обнаруживших тело, Сокка мчит вперёд. Ему наконец-то сделали разрешение присутствовать на месте преступления и теперь ничего не сковывает его. Он продирается через толпу из родственников, парней и девушек его возраста, снимающих отпечатки пальцев в гостиной и ванной, частного детектива и его дружков в кухне, и лишь тогда находит лестницу наверх. Здесь, в красивом обжитом домике в состоятельном районе, идеальная чистота смешивается с болтовнёй из надоедливого ток-шоу про моду, и воздух первого этажа буквально пестрит ароматов гиацинтов. Тут и там — умиротворяющие пейзажи в золотых рамках, высокие вазы, статуэтки в формах фарфоровых котов и лесных птичек, причудливые узоры из зигзагов на бордовых обоях, аккуратные креслица без единой царапины при наличии трёх котов. Сокку пропускают в комнату с телом, ему предупредительно оставляют дверь открытой и всучивают перчатки и бахилы. В комнате ужасно жарко и к тому же надушено сладкими, прямо-таки приторными духами. Вся комната в бордовых тонах, через тяжелые шторы не проникает ни капли света, а ровно в центре, около изножья исполинской кровати с балдахином, в пушистый ковёр с толстым ворсом буквально вбито женское тело. Сокка одновременно и впечатлён тем, что после удуший им попались нанесённые ножом раны, и чувствует, как внутри всё скрутило от отвращения. Волосы жертвы-блондинки из шелковистых прядей превратились в месиво, на спине нет ни одного живого места — её старательно изуродовали, — а лицо почти синее. Ногти на левой руке обломаны, правая же сжата в кулак. Сокка осторожно подходит ближе, присаживается на одно колено. Он выжидает долгие минуты, растянувшиеся от жары в комнате чуть ли не в карамель, пока от порога комнаты не отодвинется хоть кто-то. А затем аккуратнейшим образом раскрывает кулак, и тут же вскакивает. Сокка обходит комнату кругом, для вида открывает ящики прикроватных тумб и тут же их закрывает, может быть, слишком громко, делает вид, что ему дико интересны покрывшиеся тридцатью слоями пыли книги с пожелтевшими страницами на книжной полке. Он наворачивает ещё один круг, вглядываясь в изрисованные дикими птицами обои хозяйской комнаты и пытаясь привести свои мысли в порядок. Он делает крутой вираж в сторону окна, слегка подцепляет штору, ощущая на себе тяжёлый взгляд со спины. Сердце падает куда-то в пятки и откатывается в сторону как уроненная деревянная игрушка. Белая ваза с незабудками будто ждёт именно его, и удушливый аромат женских приторных духов губит всю скромность цветов. Он способен убить их. Он едкий и неприятный. Сокка может вдохнуть чуть глубже и тут же зайтись в кашле. Сокка вновь возвращается к телу, вновь присаживается на колени, разжимает кулак. Катара и Аанг влетают в комнату достаточно вовремя, чтобы заметить в ладони убитой серебристую серьгу. *** — Он прокололся по цвету, — выдаёт Катара, прохаживаясь по кабинету. — Он прокололся, — закивал Аанг. Суюки, умостившая на один из столов поднос со всей заказанной на четверых едой, подходит к ним и добавляет: — Значит, это для того, у кого проколоты уши. Три пары глаз тут же оборачиваются на Сокку, тянущегося за своей порцией удона с курицей. *** Поездки на машине в рамках города оборачиваются поездкой всей группы на другой конец страны. Любое путешествие для Сокки оборачивалось все эти годы либо гипотетической возможностью потерять чемодан, либо действительной его потерей. Именно поэтому он и сейчас берёт по-минимуму, надеясь, что они пробудут в чужом месте, как и было оговорено, неделю. Зуко решил, видимо, поиграться с координатами, раз так расщедрился и чисто гипотетически умчался за тридевять земель, чтобы сделать то же самое, что он делает всегда, но на окраине южного города и в одиноком полуразваливающемся домике в лесной глуши. Ничего нового, то же удушение, жертва — лет двадцать назад влиятельный владелец курорта, ныне обанкротившийся и предпочитающий вымещать злость на беззащитных птичек да белочек путём незаконной охоты. Сокка даже ловит себя на скуке, когда они с Аангом и Катарой в аэропорту встречают его старшую дочь, и распросы о возможных врагах отца заполняют весь путь до отеля. Он дико устал после перелёта и согласен на всё, лишь бы после горячего душа остаться в одиночестве, вытащить из тайника часть свежих копий всех преступлений Зуко и добавить в заметки, что он начал «косить» не самых святых личностей. По рассказам дочери убитый тем ещё ублюдком был. Однако в тот же вечер приезда телефон Сюуки разрывается от входящего звонка. Приходится выключить воду в душе, наскоро вытереть волосы и за всё время этого процесса отметить, что звонок повторяется и сбрасывается вновь и вновь. Она вылетает из ванной комнаты, накинув чужой халат, и перезванивает. — Сокка? — осторожно спрашивает она, слыша на той стороне провода некоторое молчание. Отсутствие таратора убирает всю злость и заполняет опустевшее место тревогой. — Всё в порядке? — У меня украли чемодан. Я даже его не потерял, его просто украли. На том конце страны Сокка тяжело вдыхает, чувствуя, как ком сдавливает ему горло. Он обречённо сваливается на растеленную заранее кровать, понимая, что документы о Зуко, его фотографии, возможные зацепки о его местонахождении остались внутри чемодана и он не успел их выложить. Как и не успел подать заявку о пропаже прямо в стенах отеля — Катара сделала это за него. Она точно знает код от наружного кармана с чёрной папкой копий, которые сам Сокка буквально без разрешения у неё из-под носа умыкнул. При находке чемодан в первую очередь отдадут ей. *** Но багаж не возвращается к Сокке ни спустя неделю их расследования, ни до перелёта обратно, ни после. Он готов впасть в полное отчаяние, но даже не подозревает, что спасение отвратительно близко. Отсутствие не столько багажа и копий, сколько хоть каких-то тайных знаков на месте преступления и в его окраинах поселяет в его сердце странную тоску, непонятную и противоречивую. Это его странное состояние замечает и Катара, как только они пересекают порог дома. Аанг и Катара с чемоданами наперевес, Сокка — с худой сумкой, полной спонтанно купленных футболок и штанов. Даже запах домашней еды, заполняющий кухню, и обещание отца навестить их с Катарой на следующей неделе не ободряют его. По крайней мере, как только все остальные возвращаются в свой обычный график и у Сокки выделяется в расписании одинокий вечер пятницы, у него получается восстановить свой запас копий, добавить к ним новое дело и заново записать часть заметок по памяти. Новая тетрадь отлично подходит для этого. Для того, чтобы не было так одиноко, Сокка включает телевизор на нижнем этаже, прибавляет громкость и открывает дверь в свою спальню, чтобы хотя бы половиной ушей слышать очередной выпуск скандального реалити-шоу. Окно приоткрыто, за ним — мгла и редкие светящиеся окошки соседских домов. Сокка сидит на расстеленной кровати в гнезде из трёх одеял, множества подушек и вороха бумаг, которые он складывает, раскладывает, перебирает и сортирует, не забывая сделать необходимые подписи. Руки делают это почти автоматически. Они уже заранее знают, в каком деле участвовала женщина с фамилией Шэн. В какую папку складывать итог экспертизы по предполагаемому виду и форме оружия. Куда деть отчёт о вскрытии мужчины с кукурузного поля. Меж каких листов втиснуть распечатку допроса сына погибшей, утверждающего, что его мать никогда не носила серебра. В какую папку тщательно спрятать несколько листов о языке цветов. Порвать или оставить газетную вырезку о найденном в лесной хижине трупе. Сокка сидит в ворохе листов и перед ним — длинная плеяда, чья-то чужая жизнь, закрытая от соцсетей или фотографий из детства, исчисляемая не живыми родственниками, друзьями и знакомыми, а такими же чужими мёртвыми. Он кончиками пальцев в беспорядке подцепляет квадратный кадр — фото Зуко, когда он представился как Ли. С виду действительно довольно угловатый самый обычный студент, который против любого кипиша и даже голодовки. Мешковатая куртка с множеством карманов делает его силуэт бесформенным, отросшие тёмные волосы наспех собраны в хвост, некоторые пряди спадают на лицо. Сокка подносит квадрат к свету настольной лампы, направленной так, чтобы освещать всю комнату, и рассматривает его снова. Он пытается выпытать у чёрно-белого фото то, как пусты запечатлённые навеки в подобном состоянии глаза, как неестественно гладка кожа у ожога, как в с виду щуплом молодом человеке только прорисовываются полуакварельными линиями прямая осанка, цепкие длинные пальцы и тонкие, изогнутые в полуулыбке губы. Трель звонка разрезает минуты любования надвое. Сокка подскакивает, в пару мгновений сметает нераспределенные в папки бумаги под одеяла, а большую коробку, в которой это всё хранится, одним резким движением двигает под кровать. Потом спрячет лучше. Он выскакивает на лестницу, предварительно прикрыв дверь в свою комнату, проходит к главному входу и не видит никого в глазок. Никого как человека. Потому что на пороге стоит его чемодан. Сокка узнаёт его из тысячи похожих по кривой грязной царапине на одном боку и содранном куске ткани на другом. Однако, когда он всё-таки выходит на крыльцо и осматривает сумку, то замечает, что раненый бок починен. Не думая о том, чтобы проверить чемодан, Сокка тут же запихивает его в дом. Он протаскивает его к себе в комнату и отмечает, что потерянный багаж значительно увесистее, чем был до этого. Руки ноют, когда Сокка пристраивает чемодан на пустой рабочий стол. Хозяин тут же проверяет наружный карман с кодовым замком и облегченно выдыхает, когда видит, что всё на месте. Наличие копий его успокаивает и умиротворяет, и он с трудом открывает верхнюю крышку. Вся она какая-то бугристая и твердая, будто там лежит как минимум бронежилет, но Сокка ещё не подозревает, насколько он ошибается. Его руки первым делом натыкаются на что-то мягкое. Они не понимают, что мнут, но мозг кропотливо подкидывает воспоминание о жизни с родителями-оленеводами в глухой тундре, где не обойтись без настолько тёплых вещей. Хочется кислорода. Сокка вытягивает мягкий ком из чемодана чтобы расправить его и осознать, что у него в руках парка из оленьей шкуры. Это одежда, последняя из того, что ему подарила мама на его девятый день рождения перед тем, как пропасть без вести в снежной метели. Мама сделала ему такую многие годы назад и наказала хранить и беречь дороже головы, но после переезда в город выяснилось, что Сокка случайным образом перепутал сумки и оставил все пояса Катары, украшенные узорами и бисером заботливыми мамиными руками, и свою парку где-то там, уже слишком далеко, чтобы можно было вернуться. Неделя поисков ещё тогда не закончилась, но отец уже объявил траур и перевёз детей к прабабке, где вовсю были заняты приготовлением поминального ужина. Сокка помнит отдельные рваные куски из этого периода жизни: вот он, девятилетний, ещё не разобравший сумки, копается в них в поисках хоть каких-то тёмных вещей, и слёзы капают на остальные предметы одежды, и он оплакивает и потерю парки, и матери, и отсутствие надежды на то, что её найдут живой и невредимой. Это как путешествие в прошлое, но оно не таит в себе глобальные цели, а всё равно ранит, пусть уже не так тяжело. Преодолевает десять лет разлуки с матерью и разрезает временной континуум чтобы молнией ударить Сокке в сердце. Он откидывает парку на кровать как будто обжёг о неё руки. Вновь возвращается к чемодану, не имея ни одной здравой мысли в голове, и тут же понимает, что его вещей в сумке нет. Конкретно тех, что принадлежали ему — растянутые футболки, свитера крупной вязки, джинсы. Базовый набор, согласно которому он подбирает свой гардероб последние несколько лет. Всё аккуратно-чинно сложено, что совсем для того же Сокки непривычно и нехарактерно. Он наугад решает развернуть один из неопознанных сложенных квадратов, руки у него дрожат, еле касаются пальцами приятной белоснежной ткани. Такую даже носить страшно в стерильном изолированном помещении, что уж говорить о комнате Сокки. Ему же кажется, что ткань будто искрится в скудном свете настольной лампы. А ещё ему также очень желается, чтобы он проснулся от странного сна или как минимум оказался пьяным. Движения медленные, нерешительные, мысли мечутся от молчаливого восхищения до громкого восклицания в духе «а где всё-таки моё шмотьё?» Находкой оказывается костюм. Ничего нового: Сокка держит в руках пиджак, а к ногам у него светлым пятном падают брюки. Он вертит пиджак, примерно прикидывая размер. Что-то щёлкает в голове, когда Сокка отмечает, что костюм хотя бы на вид выглядит подходящим по размеру. Голова идёт кругом и начинает казаться, будто Сокка в бреду, и это отчасти, постепенно становится правдой — приторный аромат постепенно разносится по комнате, разливается на ступенях, вот-вот проникнет в душную гостиную и перебьёт все яблочные освежители воздуха. И только когда под костюм во всё том же чемодане Сокка находит рубашку, его внимание привлекает поблёскивающее в складках тёмной ткани кольцо. Серебряные серьги, на этот раз сразу две, а не варварски оставленная одна-единственная в руке трупа. Те же самые, что нашли в руках у изуродованной женщины. Наконец-то Сокка всё-таки напяливает на себя костюм, и ему поначалу неловко даже взглянуть на себя в зеркало. Оно — привычный предмет интерьера его комнаты, лишённый хотя бы протирания от пыли, помещает в себя всего Сокку с головы до пят. Но надо надевать серьги, поправить волосы, единственный раз крутануться перед зеркальной гладью, как это так любит делать Катара перед выходом. Один неловкий взгляд на себя другого делает с Соккой волшебные вещи — вмиг сменяет неприличную для таких лет робость на недовольство. Он ещё не понимает, как относиться к тому, что ему нравится контраст белой ткани с его смуглой кожей, как оправиться от вида самого себя с распущенными волосами и в чудно подошедших ему брюках. Клёш. Всё, как Сокке нравится. Он на пару мгновений засматривается на самого себя в обрамлении пыли на зеркале. Совсем другой, может и отвратительно щеголоватый, но приятный молодой человек вдруг появляется в какой-то совсем неподходящей для него узкой комнате с тусклой желтящей лампой и повидавшей жизнь мебелью. Сокка беспорядочно перерывает и всё остальное содержимое чемодана, чтобы обнаружить свитера с глубокими вырезами, которые он ни за что бы в своей жизни не купил, полное отсутствие хоть чего-то, похожего на его прежнюю одежду, тёмный вариант надетых на него брюк, пиджака, ещё несколько рубашек. На самом дне — источник приторного аромата в виде треснувшего флакона духов, парочка внушительных пачек чая с логотипом чайной «Жасминовый Дракон», и смятая маленькая бумажка с поспешно накарябанными словами: «Извини за пропажу». Сокка с блуждающей на лице кривой улыбкой кидает взгляд на разворошенную кровать, под одеялами которой скрыта папка о деле на кукурузном поле и допросе студента, работавшего в чайной. Вот откуда Сокка подсознательно помнит «Жасминового Дракона». Ему хочется сказать Ли скромное спасибо, но он прекрасно осознаёт, что дома он один. Вместо невысказанных слов он вглядывается в записку, с удивлением видя тот же почерк, что он застал в клетчатой ванной комнате. Стук в дверь заставляет подскочить. Сокка кидается к окну и не видит своей машины, которую на этот вечер одолжил Суюки. Аанг и Катара обычно так громко трындят, что через приоткрытое окно Сокка определённо бы их услышал. Помутнение ударяет в голову. Второй стук, более нетерпеливый чем первый, заставляет в первую очередь броситься на поиски возможного оружия. Сокка перепрыгивает распластавшийся на полу свитер и рывком открывает один из заедающих выдвижных ящичков рабочего стола. Он умыкнул свой любимый крупный нож с кухни ещё пару месяцев назад после страшного приступа тревоги, выразившегося в тираде о его собственной беззащитности в случай чрезвычайной ситуации. Оружие приятно тяготит руку и преисполняет Сокку уверенностью, которая, впрочем, испаряется как только он выходит из комнаты и приближается к лестнице. Болтовня из телевизора стала тише, но на первом этаже царит полумрак. Сокка чудно помнит, что оставлял свет включенным. Везде. — Суюки? — осторожно зовет он, спускаясь лишь на одну ступень ниже. Аанг сто процентов вместе с Катарой, думает Сокка. В его воспалённом предыдущими событиями вечера мозгу всё ещё играет забавная маленькая мысль о том, что Суюки вернулась пораньше и пытается пошутить над ним. Только она знает, что Сокка страсть как боится темноты. Но она понятия не имеет про оленей, парку и траур. — Извини, сегодня без неё. Тяжёлые шаги и бряцание ключей слышатся со стороны кухни. Сокка замирает, не опуская оружия. Он знает этот голос, уже слышал его, когда тайком ото всех прокрался в архив и откопал не просто кадры, а полноценную видеозапись — допрос Ли из штата Мичиган, длящийся всего около двадцати минут, но позволяющий запомнить голос Ли надолго и представить, как он разговаривает и как тщетно пытается избавиться от акцента. Полоска света от лампы за спиной Сокки выхватывает сначала туфли, а затем и полноценную мужскую фигуру на лестнице. Дух перехватывает, и сердце заполняет всё тело Сокки, становится его одним огромным организмом, барабаном, дикой машиной, которая требует больше кислорода. — Ну и зачем тебе нож, Сокка? — Зуко печально улыбается, склонив голову набок. Руки заложены за спину, пряча что-то мягко шуршащее. В окутавшем их полумраке ожог не кажется таким отталкивающим. — Я пришёл восполнить свою внезапную пропажу. Зачем мне причинять тебе вред? Его последние слова заглушаются рёвом машины. В знакомом до боли звуке Сокка узнаёт свою развалюху, которую Суюки всё ещё без стыда и совести называет машиной. Сокка и Зуко как по команде поворачивают голову в сторону входа. Суюки приехала домой.