they don't deserve you

- Итак, могу я спросить, что заставило тебя отправиться на тот утес? Утро начинало светлеть, пройдя пик ранней темноты, который принес три часа ночи, и когда они сидели в машине Уена на том самом утесе, на котором они встретились, ожидая восхода солнца, Сан не чувствовал ни капли усталости. Все утро было его энергетическим напитком, взлеты и падения в голосе Уена были пронизаны устойчивыми каплями кофеина, и все его поведение было похоже на то, как будто он открывал шторы утром, чтобы начать свой день. Он напомнил Сану о чистом море, которое вы могли бы увидеть на фотографиях из отпуска, о мягких волнах пальм на самом золотистом песке, который только могла предложить Земля. Спокойный и приятный, совсем как он. И Сан находит немного странным, как он провел так много времени, думая об Уене, когда он даже ничего не делал. Уен просто дышал, моргая, когда его охристые глаза смотрели на солнце, и он выглядел почти скучающим, но в нем было сияние, которое отражалось в том, как часто его брови изгибались, когда он смотрел на небо, находя свои мысли в тонких облаках или птицах, затененных черным деревом, которые то и дело летали по небу. Сан часто ловил себя на том, что пялится на него в течение всего утра, и он действительно надеялся, что Уен не заметил его взглядов, потому что ему было бы трудно объяснить это, если бы он когда-нибудь спросил, почему. Одежда Сана была слегка несвежей из-за утреннего дождя, теперь она высохла, за исключением носков и нижнего белья, и он смог снять обувь и носки и вытереть ноги салфетками, которые Уён держит в своей машине - другая проблема, не столь важна. Сан еще раз обдумывает вопрос Уена и понимает, что он уже ответил на него. Ему пришлось повторить это снова, и он почти хотел не отвечать, но он знал, что это было грубо, и его мама воспитала его лучше, чем игнорировать других людей или заставлять их чувствовать себя глупо. Он хотел, чтобы Уен чувствовал себя так же хорошо, как и сегодня. Поэтому он отвечает. - Я же тебе говорил. Мне нравится думать. Его волосы были сухими, а щеки теплыми, и он почувствовал теплое сияние свечи, когда солнце только начало медленно подниматься, освещая растущим пламенем, когда она поцеловала луну на прощание и поприветствовала облака и воду под ней. Небо растаяло в оттенках розового, когда обожженный топаз коснулся атмосферы и скрыл прозрачность луны над ними. Это было действительно красиво, и Сан никогда не вставал и не смотрел восход солнца, потому что для этого нужно было просыпаться чертовски рано, но он решил, что сегодня будет единственный день. Это было приятно, еще приятнее, когда Уен был рядом с ним. - Ты сейчас думаешь? Сан почти хочет сказать "нет", потому что иногда ему действительно казалось, что в его голове нет мыслей, и он думает, что это может быть потому, что он думает о более тяжелых вещах, которые отвлекают его от того, на что он действительно хочет настроиться, но он этого не делает. - Да. - О чем? - тут же спрашивает Уен, как по сигналу, и Сан моргает один раз, смотрит на свои ноги в машине Уена и пытается подумать. На самом деле, если быть честным, думать было не о чем. Все самые тяжелые мысли в мире давили на его мозг, но ему не о чем было думать. Он один раз бросает взгляд на Уена, который смотрит на него и ждет ответа, и Сан задается вопросом, со сколькими людьми Уену приходилось быть таким терпеливым раньше. Он безмолвно смотрит себе под ноги, и в его голове звезды, а на кончике языка лунная пыль. - Ты. - Я? Сан кивает, снова поднимая глаза, чтобы увидеть силуэты пары птиц, летящих над водой со своего места на скале. Он видит, как глаза Уена смотрят на него сбоку, не совсем понимая, куда направляется его взгляд или что именно он видит, но его взгляд наблюдал за чем-то. - Что это значит? Сан поднимает глаза, но не на него. Сейчас он не хотел так сильно смотреть на Уена. Его глаза немного защипало, когда они встретились с подавляюще ярким светом, который покрыл раннее утро блестящим лаком, и вода блестела под ними, и казалось, что они идут прямо на солнце, насколько близко они подошли. У него болели глаза. Он закрывает их. - Я ничего о тебе не знаю. Только то, что тебя зовут Уен, и твои друзья зовут тебя Ву. Это все, что я знаю. Сан может представить себе восход солнца в своей голове, просто менее яркий и с большим количеством птиц, и внутри и снаружи машины есть цветы, сады вдоль тротуара, и облака пушистее, и вот тогда он вспоминает, что был живым человеком с мыслями и воспоминаниями, настолько, что он пошел на утес после полуночи, просто чтобы вдохнуть мир, потому что те же самые мысли и воспоминания, которые ему так нравились, были отсталыми и захватили его голову и тяжело легли на плечи его души. - Ты нормально относишься к разговорам со странными людьми, которых встречаешь на краю утесов, и ведешь их за горячим шоколадом и завтраком в четыре утра, и ты нормально относишься к тому, чтобы наблюдать с ними восход солнца, и ты нормально относишься к тому, что у тебя черные волосы, и ты нормально относишься к тому, что у тебя много пирсинга в ушах. Тебя многое устраивает. Тебя никогда ничего не беспокоит? Уен молчит, и на мгновение Сан задается вопросом, не сказал ли он слишком много. Воздух застоялся, как когда класс молча сдает экзамен, но ты действительно голоден и предвкушаешь момент, когда твой желудок заурчит и поставит тебя в неловкое положение, а твоим одноклассникам будет чем тебя запомнить. Застывший и все более неловкий в глазах Сана, потому что он так привык к разговорам Уена, заполняя места и укромные уголки своей лирикой для своих друзей или припевами о своей маме, которая беспокоилась о нем, все это время Сан слушал. Ему нравилось слушать Уена. Быть таким тихим было странно. Но он наконец заговаривает, как раз когда Сан собирается открыть рот, чтобы извиниться. Для чего именно? Ему нравилось думать, что это из-за того, что он все усложняет. Он не знал наверняка. - Как насчет того, чтобы сыграть в "двадцать вопросов? Сан вздыхает, очень медленно моргая, внезапно застряв в своей обычной болтовне, где время на самом деле не двигалось - ни с ними, ни вдали от них. Он чувствовал себя застрявшим, но не настолько, чтобы уйти. Сейчас он был в порядке, застряв между гражданскими сумерками и началом нового мира, шестой степенью безвременья Уена и солнцем, скрывающимся за горизонтом, подглядывающим за ними и слушающим их приглушенные разговоры. - Ладно. Ты первый. - Где твоя мама? Ради всего святого, Уен. Сан снова сглатывает, на этот раз тяжело, как будто у него в горле застрял мяч для гольфа и ему действительно не помешало бы немного воды. Он снова закрывает глаза, пытаясь подавить все эти воспоминания, пытаясь найти в них что-то плохое, что он мог бы использовать в своем арсенале против себя, когда они станут слишком сильными. С самого начала ему было трудно бороться с собой. Победителя никогда не было. Он не мог. С его мамой все было в порядке, между ними не было ничего плохого, и он мог только помнить, каким ярким было солнце раньше, какими красочными были радуги после ливней и какими шумными были звезды по ночам перед ее отъездом. Он говорит себе, что Уен просто иногда не думал о том, что говорит. И это было нормально, Сан тоже такой. Они просто не думали. Он не хотел поднимать вопросы о ней и заставлять себя плакать. - Она мертва. Сказав это, он почти делает это менее реальным. Он прикусывает внутреннюю сторону нижней губы, и в носу начинает ощущаться покалывание, как от булавок и иголок, и в глазах становится тепло, но он пытается думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, только бы отвлечься от мыслей о матери. Была знакомая печаль, которая зародилась в его груди, затем проникла глубоко в кости и отравила его кровь, и он почувствовал себя больным, больным своей самой любимой и самой обиженной частью головы, в которой жила она. Она все еще была с ним, и иногда ему хотелось, чтобы ее не было. Чёрт побери. Это было нелегко. - Какая у тебя… - Сан шумно дышит через нос, борясь со слезами, которые навернулись на глаза – Какая у тебя фамилия? - Чон - Чон Уен? Уен кивает, проводя рукой по своим темным волосам, чтобы убрать их с лица, когда он снова смотрит в лобовое стекло, и Сан думает, что это немного неловко, потому что он действительно не знал Чон Уена, но ему казалось, что он знал, и казалось, что он знал Есана, как будто они трое были друзьями с детского сада, и им повезло, что они не расстались летом. Но он его не знал. И это было неловко. - Хорошо. - Подожди, это был вопрос? - внезапно спрашивает Уен, заставляя Сана посмотреть на него, и иногда ему хочется, чтобы он не смотрел на Уена так часто, потому что, когда он это делает, ему кажется, что если он снова отвернется, то что-то упустит. Он не знал, чего ему будет не хватать, учитывая, что Уен делал все, что делает любой нормальный человек, но он просто не хотел этого упускать. - Что? Насчет твоей фамилии? - Нет, когда ты сказал Чон Уен. Но ты сам об этом спросил. - О, нет, нет, это не считается. - Хорошо, хорошо. - Уен снова смотрит в лобовое стекло, и именно тогда Сан замечает первую желто-оранжевую полосу на небе, окрашивающую облака в бледно-розовый янтарный цвет, и Сан думает, что это, вероятно, одна из самых захватывающих вещей, которые он видел за последнее время. Одна из них. - Что случилось с твоим отцом? Этот вопрос почти снова делает небо темным, почти заставляет солнце прятаться, а облака растворяться на фоне ночи. Но они все еще ползли по миру, сверкая на фоне Земли, и Сан знает, что должен ответить, иначе ничего не произойдет. Мир продолжает развиваться, хотел он этого или нет. У него не было времени так много думать. Они ни к чему не придут. - Мертв. Его отец на самом деле не был мертв, но ему часто казалось, что это так, и он сказал это только потому, что часть его хотела заставить Уена чувствовать себя неловко за то, что он спросил. Он чувствовал себя плохо из-за этого, потому что знал, что его маме не понравится, что он говорит это другим людям, но его отец все равно был практически призраком, и, возможно, он хотел, чтобы Уен почувствовал ту пустоту, которую он чувствовал, и заставил его понять, не говоря больше, чем нужно. Он тоже хотел, чтобы Уен почувствовал себя плохо. И он преуспел, потому что Уен ненадолго замолкает, и его брови слегка сходятся вместе, что, как узнал Сан, означало, что Уен слишком много думал о чем-то. - Мне жаль. Я не думал ... - Никто по-настоящему не думает. Это не имеет значения. И для Сана это действительно очень важно, что его отца не стало, а мама умерла, и он не мог рассказать ей о Уене и о том, где он был всю ночь и все утро, и чувствовать, что кто-то заботился о нем, когда она читала ему лекцию о том, чтобы не задерживаться допоздна, но он вновь кладет эту мысль в задний карман, чтобы не забыть сказать ей, когда увидит ее снова. Он никогда не забудет рассказать ей о Уене, даже если он тоже не задержится здесь надолго. Сан не сводит глаз с пола, его ноги не в фокусе, и теперь он смотрит на несколько листьев, которые он случайно принес снаружи в машин, и, несмотря на то, что они были красными, зелеными и даже оранжевыми, они исчезли, лишенные жизни, просто там . Сан иногда чувствовал то же самое, когда думал о своей маме и о том, как он все время был один. - Когда у тебя день рождения? - Голос Уена снова выводит его из задумчивости, и он заметил, насколько сильным был солнечный свет, прижимая руку к своим волосам и чувствуя, насколько горячими они были под его ладонью. Это потому, что он был черным? Должен ли он в следующий раз попробовать белое и полежать на солнышке, чтобы посмотреть, изменится ли это? Хм. - Июль. Твой? - Ноябрь. - Скоро твой день рождения. - И твой день рождения прошел совсем недавно. Что ты делал в тот день? - Я читал. Я пошел в книжный магазин, нашел несколько новых романов в области художественной литературы и купил...десять. Я читал их, пока не заснул. Это все, что я сделал. - Весь день? Это все, что ты делал? Тебе исполнилось восемнадцать, и на свой день рождения ты читал книги. - Голос Уена ровный, и Сан мог бы сказать, что он снова разочаровал его, но он не может не улыбнуться. Это звучит так чертовски неубедительно из чужих уст. - Что еще я должен был делать? - Гулять со своими друзьями! - Уен взволнованно улыбается, как будто он снова разговаривает с Есаном, и Сан мог сказать, что он думает о своих собственных друзьях и о том, как часто они выходят на выходные. Уен, вероятно, встречался с ними на свой день рождения, и Есан тоже. - У меня... У меня не друзей. Чтобы пойти с ними. - Сан не был ни опечален, ни смущен. Это было больше похоже на «сколько раз я должен повторить это вслух?» Ему тоже не нравилось произносить это вслух. - Оу. - Это было все, что сказал Уен. Они снова погрузились в тишину, единственным звуком была тихая инди-музыка из старого радио Уена, когда он нажал кнопку включения, заполняя пространство, как всегда. Сану нравилось, как звучат барабаны, и он слышал басы в песне, и он всегда удивлялся, почему никогда не брал в руки один из этих инструментов. Никто никогда по-настоящему не говорит о барабанах или басах в песне, если только это не сумасшедшее наполнение или громче, чем у остальной группы. Никто их по-настоящему не ценит. Он смотрит на радио, наблюдая, как зеленые цифровые буквы светятся в кромешной тьме теней, которые принес восход солнца, и видит название песни, которая играла. Он никогда не слышал об этом раньше, но он повторяет это в своей голове один раз, потом два, и у него все получилось. Снова звучит басовая линия, и он улыбается. - Хэй, Сан! Солнце всходит по-настоящему! Смотри, видишь? - Уен, как серебряная игла, пронзает его мысли и нарушает его достаточно, чтобы он посмотрел на него, указывает на приборную панель, и Сану приходится немного прищуриться, когда солнце переместилось прямо перед ними, все еще скрытое за гребнем скалы, но небо было желтым, мягким и манящим, как цвета чистейшего золота, или как будто трепещущие канарейки захватили небо. Это было красиво. Он ничего не ответил Уену, но он посмотрел на него так, как будто он это сделал, и солнце согрело его лицо и осветило его карие глаза, медовые лужицы смотрели прямо на него и смотрели на всю его неуверенность, мысли, чувства и все слова, которые он хотел сказать, и внезапно Сан почувствовал себя застенчивым. Он не знает, почему. Может быть, ночное время позволяло видеть Уена в измученной перспективе, которую он не мог видеть, пока солнце не позволило это сделать. Ему кажется, что Уен действительно мог видеть его при свете снаружи, а не в тени луны. И он заставляет его чувствовать себя застенчивым в 5:46 утра в субботу. Он снова смотрит себе под ноги, видя, как Уен делает то же самое, что и он, выглядывая в окно, на волосы, мягко колышущиеся в унынии, которое принесла восточная оконечность моря, Сан пытается сосредоточиться на новых басовых линиях песни, которая играла сейчас, но это было трудно. Его сердце билось слишком громко из-за песни. - Ладно. Я собираюсь пойти домой. Возвращайся к своей маме. Я знаю, что она волнуется, и ты тоже это знаешь. - Сан открывает пассажирскую дверь, не желая, чтобы Уен пытался убедить его поговорить подольше, потому что этим утром он действительно устал под солнечным светом, будучи не из тех, кто высыпается, ну...как всегда. Он берет свои носки и ботинки, стоящие рядом с машиной, видя, что они оба все еще очень мокрые, и он оказался перед дилеммой: либо надеть мокрые ботинки, либо мокрые носки поверх мокрых ботинок, либо просто идти босиком. Он выбирает последнее, закрывая дверь уеновой машины, и по пути в противоположный конец машины он слышит, как Уен открывает свою собственную дверь, прежде чем снова завести ее. Он был темно-янтарным на фоне тени солнца позади него, его волосы были темнее, и он выглядел красиво по обе стороны вселенной, и Сан думает, что он действительно был способен сделать невозможное, даже не задумываясь об этом. Он моргает один раз, и Уен вздыхает, почти угрюмо, как будто Сан уезжает в большое приключение и не вернется еще некоторое время. - Было весело провести время с тобой. Сан кивает. - Да. Мне с тобой тоже. - Мы так и не закончили нашу игру в двадцать вопросов. Мы только спросили, около... вроде шести вопросов. Сан пожимает плечами. - Все в порядке - На самом деле он не хотел знать больше об Уене. Он хотел этого, но на самом деле не сделал. Сан и Уен снова смотрят друг на друга, и он не может сказать, о чем он думает, но выглядит обеспокоенным. Сан наблюдает, как Уен смотрит на свои собственные ботинки, потрепанные вансы с клетчатыми узорами на язычках и красными полосами, выходящими из каблуков. Сан очень любил вансы. Ему тоже очень нравились вансы Уена. - У тебя… у тебя есть телефон? Голос Уена отвлекает Сана от мыслей о ботинках, которые Уен носит на ногах, и он смотрит на него, видит его руки в передних карманах, и один из его каблуков в грязи, когда он смотрит на него, вся его аура более застенчива, чем раньше. - Нет, - говорит Сан и смотрит на ботинки в своей руке, а затем на то, как солнечный свет позади него делал скалистую поверхность утеса похожей на расплавленную лаву под ним. Ему было тепло. - Не ври мне. Сан снова вздыхает, зная, что Уен напишет ему, и теперь он действительно не смог бы избавиться от него, даже если бы попытался. Он думает, что ведет себя слишком рискованно, но он моргает Уену и вспоминает все, что они делали вместе этим утром, и снова чувствует себя виноватым, электрический разряд пробегает у него по спине и шокирует сердце, но лишь немного. - Извини. - Можешь дать мне свой номер? - спрашивает его Уен, ныряя обратно в машину и хватая свой телефон, лежащий на центральной консоли, экран освещен резко и так неуместно на его лице, когда он открывает его, чтобы добавить номер Сана. Оказывается, яркий свет длился всего секунду, и Сан видит, что Уен включил свой телефон в ночной режим, и видит, что в этом отношении они тоже похожи. Сан говорит ему номер, и Уен набирает его прямо у него на глазах. Сан вроде как чувствует себя оскорбленным, но он знал, что не имел на это никакого права, учитывая, что он только что солгал Уену в лицо перед этим. И о том, что его дом находится неподалеку. И о том, что его отец мертв. Уен вешает трубку, как только звонит телефон, и переходит на голосовую почту, Сан практически видит уведомление на своем телефоне с его места на тумбочке в своей спальне, и он как бы испытывает легкое волнение теперь, когда у него есть связь с Уеном за пределами его машины, закусочной Есана и утеса после полуночи. - Уен? Уен смотрит на него, вопросительно приподняв брови, и Сан думает, что он действительно хорошо выглядит на фоне солнечного света, как затмение в золотой отделке чудес света, прямо перед ним. И пока он смотрит, он снова чувствует тошнотворную печаль в своих суставах. Он не может лгать ему. Сан вздыхает, и у него немного болит живот от того, как глубоко он вдохнул. Он просто настраивает себя на такие вещи, просто таким он был. - Мой отец на самом деле не умер. Но он вроде как такой и есть. Его никогда не бывает дома. А мой дом очень далеко отсюда. Примерно в часе езды отсюда. И мне жаль, что я сказал тебе, что у меня не было телефона. - Тогда где твой отец? Сан пожимает плечами. Он где-то есть, но Сан действительно не мог сказать ему точно, где именно. - Я не знаю. Он все еще платит за аренду дома и все такое. Но он просто не живет со мной. - По какой-то причине Сан совсем не чувствовал себя плохо. На самом деле ему было все равно, что его отец недостаточно заботился о том, чтобы жить с ним, но только немного, чтобы убедиться, что ему хорошо в доме. Он не чувствовал себя плохо. Это просто означало, что ему не нужно было так много работать, чтобы заработать деньги. - Где твой дом? Я отвезу тебя. - Уен не выражает соболезнований, не выглядит ни капельки опечаленным за него, и Сану действительно нравится, что он это сделал. Он не хотел соболезнований, и Уен, вероятно, знал это. Сан качает головой. - Я пойду пешком. - Босиком? Сан снова смотрит на свои ноги, видит грязь, которая собралась на них, пройдя небольшое расстояние от машины Уена, и морщится, когда думает о том, чтобы надеть носки на свои грязные ноги. Он кивает. - Все в порядке. Уен молчит, и Сан видел, насколько он на самом деле задумчив. Думал ли он о своих друзьях, или о мире, или о себе, или о Сане, Уен всегда, всегда думал. Сан задумался, какой большой должна быть его голова, чтобы быть таким тихим, но все время таким громким. - Сан, я не буду тебе врать, хорошо? Сан кивает. - Я мог бы солгать тебе. Уен скорчил гримасу, но Сан не может понять этого по тому, как солнце затеняло его черты, накрыло его своими руками и заслонило его от Сана. Сан понимает, он бы тоже спрятался от самого себя, если бы у него была такая возможность. - Не надо. - Хорошо. - говорит Сан, но он не знает, насколько искренне он мог бы звучать на самом деле, если бы Уен не знал, что на самом деле он этого не имел в виду. Были некоторые вещи, которые Сан предпочел бы держать при себе, но он был честен, когда сказал, что будет. Если бы Уен прямо сейчас спросил его, в порядке ли он, он бы сказал "да". Большая ложь. - Я никогда не пойму тебя, Сан. Сан думает, что он тоже не поймет Уена. Не совсем. И он наблюдает, как Уен садится в свою машину, оглядывается на Сана один раз, как будто ему нужно было что-то сказать или он хотел убедиться, что Сан - настоящий человек, действительно был там, стоял на солнце этим ранним утром, и это не было просто измученным туманом бессонницы. Он закрывает дверь, погружаясь в свои мысли и ненадолго отвлекаясь, только для того, чтобы понять, что Уен действительно уезжает. Он увидел, как Уен взглянул на него, когда проезжал мимо, услышал, как его машина притормозила, но Сан не поднял на него глаз, воздержался даже от взгляда на улицу, когда опустил голову и пошел по тротуару. Уен уехал, и Сан наблюдал, как его машина мчится по соседней улице, прежде чем повернуть налево на перекрестке между углами действительно больших домов, которых он боялся, просто глядя на них. Он чувствовал себя странно. На самом деле он не хотел идти один. Он все равно сделал это под пристальным взглядом солнца, и на этот раз он не чувствовал себя одиноким. Он знал, что остался один, но с ним все было в порядке. Прогулка домой напомнила ему о том, как сильно он любил землю, как сильно ему нравились тюльпаны, которые напоминали ему об улыбке Уена, и лужи дождя, отражающие красивые облака рядом с тротуаром, которые напоминали ему о себе, когда он проходил мимо. Размышления о том, чем на самом деле была красота. Он отражал все вокруг себя, но никогда по-настоящему не смотрел на себя. Воздух снова был застоявшимся, и Сан чувствовал себя отвратительно, как будто на нем были остатки утра, когда он вошел в душ, как только вошел в свой дом, даже не потрудившись включить свет, когда он позволил солнцу проникнуть в щели в жалюзи, которые закрывали единственное окно рядом с душем. Сан, в кои-то веки, почувствовал, что у него кто-то есть. И это было так свободно, его хватка на Уене, и его все еще тяготила тяжесть мысли о том, что он оставит его, отвернется от него и сочтет его одиноким. Но это было что-то новое для него, и он чувствовал беспокойство от этого в своих костях и в своей крови, когда думал о нем, думал о том, как он наступил ему на пальцы или перерезал нитки своих воздушных шариков, которые так усердно работали, чтобы не дать ему уснуть. Уен был открыт, но все же представлял собой полную загадку, как книга, написанная невидимыми чернилами и выставленная на всеобщее обозрение, чтобы любой мог прочитать, если сможет. Сан не мог, и он действительно пытался вложить в него свои собственные мысли и идеи, но он понял, что невозможно писать поверх работы другого автора. Он решил, что будет стараться для него усерднее. Он думает о том, как он вел себя, и надеется, что он не показался слишком застенчивым, или злым, или что-то в этом роде. По этой причине он изо всех сил старался не разговаривать. Это возымело обратный эффект? К тому времени, когда он закончил обдумывать свой день, себя и своего Уена, вода стала холодной, и его ноги больше не были грязными, а его волосы были мокрыми и прилипли ко лбу, капли с волос стекали на плечи, и они напоминали ему о холодных поцелуях, но они были ледяными, и они ему больше не нравились. Он переодевается, выглядывает в окно у своего шкафа и подумывает о том, чтобы открыть его, чтобы впустить больше света и воздуха с утра, потому что думает, что, возможно, ему это нужно. Может быть, это помогло бы ему, продержаться за что-нибудь как можно дольше, прежде чем он уснет. Сан решил не делать этого, решив сесть на кровать и прислониться к изголовью, закрыть глаза и думать обо всем и обо всех. Он вроде как хотел снова увидеть Уена, хотел бы, чтобы в начале дня было больше часов, чтобы быть единственными двумя людьми, рыскающими по миру, пока все остальные спят. Время было ничто, когда дело касалось его, и Сан не мог насытиться им. Он был сигаретным дымом, наполняющим его легкие и затуманивающим разум, Уен, как пчелы, садящиеся на распускающиеся цветы его мыслей. Уен хорошо умел заполнять пространство и занимать головы. Вот в чем он был действительно хорош. Сан улыбается, когда думает о них как об астронавтах, возможно, скользящих по кольцам Сатурна или ступающих по лужам Марса. Это быстро исчезает, когда у него в голове застревает эта песня, сейчас, когда в его голове со всей силы бьются воспоминания о времени, проведенном в машине, по нескольким причинам, а не по одной, и как было тепло, и о выглаженном топазе, который принес теплый солнечный свет, как будто осень была в машине, а не снаружи. Он глубоко вздыхает, мягко ударяясь затылком о спинку кровати, как будто это поможет ему вспомнить, и он думает, что заслуживает укуса за то, что так грубо поступил с Уеном и ожидал, что он вернется после попытки оттолкнуть его. Он это заслужил. Он заслуживал того, чтобы побыть один. И в его собственной философии раздражение дергало его за нервы, и раздражение охватывало его кожу уродливым зудом, когда он пытался разобраться в этом в своей голове, но ему это не удавалось. Он забыл название этой чертовой песни.